Чтение онлайн

Конечно, имеет значение и малозаметная мошка под самым облачным подволоком: командир авиагруппы все-таки отошел от привычки стартовать последним и теперь присматривает за операцией сверху.

Окрик — и две машины расходятся, чуть не коснувшись крыльями. Незадачливая «кошка» снова ждет очереди на посадку. Для тех, кто уже начал снижение, нет голосов в наушниках — только сигналы начальника управления посадкой. Пробег, захват троса, касание — все, на дырявые сковороды в руках летчика-отставника пилоту смотреть не нужно, они уже не для него, по палубе самолет ведут регулировщики…

Это важно, это нужно, но это штатно. В ангаре вообще могут не торопиться. Чудо делают двое: один в поднебесье, другой тут, только руку протяни. Чудо, которое выиграет полчаса и не стоит ни одной жизни… пока.

И когда локоть внезапно неуклюжего Косигиноса въезжает ему в бок, капитан-лейтенант Аманатидис лишь морщится и продолжает делать обычную моряцкую работу.

Не чудо, но без нее и чудес не будет.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.

06.57.

Формально БИЦ в пост радиоразведки информацию не дает. Другое дело, что люди Ренгартена не подключившись к корабельным коммуникациям все равно что не дышат.

Лейтенант-связист бесстрастно сообщает:

— Вы убиты, товарищи.

Так бы и было, если бы не приказ командира покинуть посты: только что немецкий снаряд снес главный КДП, взорвался внутри. Подволок отчасти прикрыл мостик, так что командующий жив, цел и уходить никуда не собирается. Зато экраны носового радиоуловителя показывают только помехи, а ниже, в посту борьбы за живучесть, уже отдают приказы о контрзатоплении отсеков, чтобы спрямить крен.

Две минуты артиллеристы пробирались по внутренностям корабля, сперва — к центральному артиллерийскому посту, что в основании надстройки, потом, под развороченной надстройкой, к посту радиоразведки. Всего две минуты! За это время немецкие линкоры успели дать пять залпов главным калибром, а средним советский корабль попросту засыпали. Тут и выяснилось, насколько схема бронирования «все или ничего» не любит расстрела накоротке!

Теперь «Фрунзе» тоже горит, и, пожалуй, поопасней немца, набрал воду, потяжелел, и бурун под носом у него уже не такой высокий…

Связист-каплей вскидывает руку.

— Ни слова по-русски. Только записки.

Радиоигра начинается.

Перед артиллеристами ложится листок с данными. Таблицы стрельбы для немецких орудий у них есть, спасибо все той же разведке. Нужно выдать хорошую поправку, чтобы вражеские снаряды ложились почти накрытием. Так, чтобы эллипс рассеивания их залпов лишь самым краешком не касался советского корабля.

Артиллерист выписывает цифры.

Разведчик с голосом, похожим на голос немецкого радиста, чуть склоняется к микрофону…

— Отставить! — орет каплей, запрещающим жестом скрещивает руки. — Отставить!

Щелчок — и корабельная трансляция объясняет, почему.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», рубка.

06.58.

Иван Ренгартен чуть сгорбился у своей стереотрубы.

Игра больше не нужна.

Это хорошо. Будь здесь дотошная Дора, пришлось бы для нее специально уточнить: точно хорошо, хорошо очень и, пожалуй, очень-очень. С высокой степенью вероятности. Насколько высокой? Иоаннис пока не видит вариантов, при которых это плохо или хотя бы никак.

К чему обманывать врага, которого уже нет?

На «Шарнхорсте» перед концевой башней вспухает огненный шар, издали — небольшой и даже красивый. Белое пламя, как солнце над Гоби, золотое, как искры сварки, малиновое, как остывающая сталь… Пламя кружится, растет, закрывает собой весь корабль.

Только потом — тихий, придушенный толстыми стенами рубки, гром.

Надо было выстоять десяток-другой минут?

Так вышло, что враг не продержался и того.

Огонь вокруг погибшего корабля темнеет, превращается в дымное облако. Из него летят ошметки — куски обшивки, спасательные плотики, гильзы от снарядов, матросские койки.

На «Фрунзе» — тишина. Даже вентиляторы при воздушных фильтрах стараются тянуть воздух тише. И со вторым немцем — словно перемирие.

Щелчок трансляции.

— Всем, — говорит адмирал. — Сделано хорошо!

И вот тогда по всем палубам, по всем боевым постам понеслось «Ура!». Не только радость победы, еще и признание. Троекратным «Ура!» и свои корабли на дно провожают.

Ветер разносит дым — на поверхности ничего, только горит мазут. Командир «Фрунзе» приказывает перенести огонь на немецкий флагман. Ренгартен вспомнает особенности бронирования немца. Линкор же, новый… И — погиб так! Явно — детонация погребов, но отчего? Возле концевой башни не было пожара — значит, старый добрый русский двенадцатидюймовый снаряд образца одиннадцатого года справился с броней, самой толстой броней на немецком корабле.

Не обязательно было сквозное пробитие.

Может быть, насквозь прошел лишь небольшой кусок горячего металла, но его хватило. Может быть, и дыры в броне не было, только раскаленные осколки, которые снаряд выбил с другой стороны толстенного барбета.

Скорее всего, так и вышло… а как точно — кто и когда узнает, если под килем не семь футов из поговорки, а добрых четыре километра?

Случилось «золотое попадание», из тех, которые почти невероятны, но временами решают исход сражения. Оставшийся немец с «Фрунзе» на равных, но небо отсчитывает минуты до появления самолетов с «Атины». Немец остался один, без прикрытия, и зенитные зубы у него целы не все.

И он — знает об авианосце. Значит…

— Ловите его дальнюю связь, — приказывает Ренгартен. — Записывайте.

Сейчас линейный корабль «Гнейзенау» начнет прощаться с фатерляндом.

Что ему остается, кроме надежды на такой же «золотой снаряд», но уже в свою пользу?

Тем более, БИЦ сообщает, что возвышенная носовая устранила повреждения и готова открыть огонь, а у немца вместо передней башни — авангардистская скульптура.

Как говорит Валльян, «карельский монумент». Пикировщики в финскую войну такое делали из фортов линии Маннергейма.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», пост радиоразведки.

07.01.

Последнее сообщение немцы шифровать не стали. Вышли на обычной волне, знакомой русским с испанской войны, дали позывные.

Такое сообщение не перехватить — себя не уважать! Теперь его пишут — и от руки и на стальную проволоку. Заодно переводят — здесь многие знают немецкий лучше русского. И видят, как из тире и точек, из четких букв в рабочих журналах и закорючек стенографической скорописи вытекает ненависть.