Чтение онлайн

Не все бомбы превращаются в водяные столбы и пену — некоторые расплескиваются о палубу «Гнейзенау» желто-алыми вспышками. Одна, вторая, третья…

Все.

Последний «бычок» уходит в облака.

— Десять процентов попаданий, — замечает адмирал. — Очень неплохо.

Но и это — только подготовка.

Начало главного удара адмирал упускает — глаза следят за тем, как в облака втягивается лента из «бычков», а «звездный налет» уже начался.

Адмирал не видел, как эскадрилья пикировщиков из походного ромба разлеталась широким кольцом. Не слушал их переговоров с «островом» на авианосце, когда пилоты уточняли позицию относительно «Гнейзенау». Начало пикирования тоже оказалось скрыто в сером мареве. Первые две секунды после выхода из облачности — просто прозевал, а каждая секунда в конце пикирования «кошки» — триста метров пути.

До сброса бомбы — десять секунд, и еще столько же, чтобы уйти обратно вверх.

Одному из пилотов не повезло: он выскочил почти оттуда же, откуда атаковали «бычки», самолет сразу оказался в перекрестье трассеров, поддернул нос вверх. От брюха досрочно отделилась быстрая жирная точка — переделанный в бомбу бронебойный снаряд.

Остальные выдержали курс до конца и отпустили бомбы на волю внизу, в двух секундах падения до цели.

Две секунды — и станет ясно, сколько из них придутся в цель.

30 марта 1940

Небо над Атлантикой.

08.08.

«Кошка» без бомбы и «кошка» с бомбой — два совсем разных самолета. Дополнительные семьсот килограммов веса меняют характер машины, делают его более обстоятельным. Именно в этом вылете Георгий Валльян понял, что во время тренировок слишком уж сжился с легкой, истребительной, ипостасью своего самолета. Ему неловко с бомбой, самолету тоже не нравится лишний груз: наверх едва карабкается, винтам точно воздуха не хватает. Машину приходится держать на курсе ручкой — «кошка» хочет скорей в пике, поскорей сбросить лишнюю тяжесть. Зато потом — будет проситься пройтись вокруг цели, прощупать из всех четырех пулеметов. У линкоров броня не везде!

Увы, двухмоторные «грумманы» драгоценны. Товарищ Сталин, разумеется, прав, они заменимы — но только друг другом, а их осталось только десять. Потому у пилота «кошки» нет права на лишний риск. Сбросить бомбу, потом, если перегрузка оставит хотя бы смутное сознание, — противозенитный маневр, полная тяга — и в облака.

— Кот-раз. Атака!

Теперь нужно просто наклонить нос вниз, в серое месиво. Мгновения слепоты, самые страшные — не то что люди, самолеты воют от ужаса. Вдруг именно здесь облака толще, и, выскочив, эскадрилья врежется в океан? От того, что нырять в неизвестность приходится второй раз за день, ничуть не легче. Падение несвободное, винты все еще тянут машину за собой, а от приборной доски отлепилась записка. Мысль, которую надо вспомнить после перегрузки, после вражеского огня превратилась в бабочку с испачканными карандашом крыльями, порхает перед носом. Недолго — тяжесть понемногу нагоняет самолет, но не успевает сцапать его по-настоящему до того, как облака размыкаются.

Десять секунд на прицеливание.

Немного облаков, верно, зацепилось за кончики крыльев, и «кошки» тянут за собой по паре жирных белых полос, точно у них задача не утопить немца, а разрезать небо, как пирог. Вышли верно: внизу горит и стреляет «Гнейзенау». Никаких команд, «кошки» идут вместе, но охотятся сами по себе. Немного поправить угол падения.

Сброс — и сразу выход.

Между бронеспинкой и переборкой, которая отделяет топливный бак от кабины, рвет глотку кот. Георгий не в состоянии думать, из головы выжаты мысли — но если бы не истошный вопль хвостатого члена экипажа, он мог и задержаться с противозенитным маневром. Машина снова — перышко, шевельнул элеронами — начинает крутить бочку, но сзади дергает, точно уходящий самолет кто-то догнал и лупит кувалдой по бронеспинке — сквозь хвост!

Кот продолжает орать.

Тело выводит машину из пике само, на упрямстве мышц. Когда перегрузка спадает и можно расслабить шею — комэск пикировщиков оглядывается. Как там товарищи?

Обзор вбок из кабины «кошки» отвратительный, проще сказать, что его нет, зато точно назад даже оперение не мешает, кили расставлены широко. Видно достаточно, чтобы понять: противозенитный маневр больше не нужен.

30 марта 1940

Линейный крейсер «Фрунзе», мостик.

08.06.

Адмирал понял, чего ему не хватало.

Он слишком привык, что он, вместе с линейным крейсером, — цель, пусть и учебная. Что это нам ним рвут воздух в завывающие клочья пикировщики, что именно ему заглядывают в глаза штурмовики. Что они — большие, грозные, громкие! А тут — мельтешение точек, далекое гудение, словно потревожили пчелиный рой. Когда падают бомбы, из-за поднятой близкими промахами воды можно было рассмотреть лишь надстройку «Гнейзенау» с характерной черточкой большого дальномера. Огня нет, только дым и пар.

Из рукотворного шторма немецкий линкор вышел раньше, чем осели всплески. Показалось, или его мачты стали ниже? Нет, крен растет, видно палубу и совершенно не видно повреждений — только дым и клубы пара. Вот линкор черпанул воду широким крылом мостика, замер.

Многие корабли так и уходят в воду, с сильным креном, но не показав днища. Еще одно облако пара и дыма, верно, вода добралась до очередного котельного отделения. Когда немца снова стало видно, он катится вниз. Встряхивается от внутренних взрывов и, точно собака после купания, стряхивает с себя все, что на нем есть, — куски обшивки и палубного настила, койки, спасательные плотики, стеклянное крошево приборов, пулеметные ленты, стреляные гильзы зенитных автоматов — и людей. Экипаж — мозг и нервы, самая суть боевого корабля вдруг превратился в скопище мелких существ, которых линкору зазорно тащить с собой на дно.

Вот сломалась о воду единственная труба, по нависающей над водой палубе мечутся клубы дыма, и подробностей агонии «Гнейзенау» рассмотреть не удается, пока палуба не уходит под воду целиком — зато наверх поднимаются винты. Они еще живые, но рубят не волну, а воздух, и корабль замирает днищем вверх, точно огромный кит подвсплыл подышать. На днище шеренгой теснятся человеческие фигурки… иные скатываются в воду. Днище только кажется убежищем, островом, но оно — все тот же гибнущий корабль.

— Вот и все, — сказал командующий. — Эсминцам — приступить к спасательным работам.

Станут ли недавние враги пленными, будут ли их судить как пиратов или отпустят в пока не воюющую с Грецией Германию, не важно. Сейчас нужно спасать невезучих собратьев по морскому братству.

Начальник политотдела эскадры кивает одному из своих — тот стрекочет кинокамерой. Нельзя упустить ценнейшие пропагандистские материалы! Смонтировать и подать можно как угодно, от «враг коварен, но в поражении жалок» до «к побежденным мы великодушны». Главное, чтобы был фактический материал для работы. Врут пусть геббельсовские наймиты, советский политработник должен оперировать чистейшей правдой. То, что истину трудней завернуть в красивый фантик, чем ложь — исключительно вопрос умения… Сейчас, после победы, важно, чтобы в личном составе не возникло самоуспокоения, или даже шапкозакидательства. Стоит, пожалуй, приписать этот грех немцам — у них, верно, было немало побед над безоружными конвоями, вот и ослабили бдительность, попались на зубок не то чтобы сильнейшему, но более сбалансированному англо-греческому соединению. Советским людям, конечно, нельзя совершать тех же ошибок, что допустила кровавая гитлеровская военщина!

Политработник намечает для себя возможную линию, адмирал и вовсе отвернулся от телескопа, зрелище умирающего корабля его никогда не радует. Особенно — красивого… Потопить иной линкор — преступление перед человечеством, точно такое же, как облить кислотой шедевр живописи, разбить молотом скульптуру, снести великолепное здание, убить прекрасного, пусть и хищного, зверя. Единственное извинение — создать лучшее произведение, бессмертное, пока живет человеческая память.

Музыку, книгу, кинофильм уничтожить куда трудней. Так же трудно, как память о великом сражении. Жаль, творец победы никогда не сможет судить сам — шедевр у него получился или поделка, о которой забудут через полвека. Масштаб имеет значение, но не решающее. Иной раз стычку двух крохотных суденышек помнят столетиями и чеканят к юбилею памятные медали, иной раз битвы огромных флотов уходят в минувшее, как в воду, и никто не помнит, кто победил, как — и зачем…