Чтение онлайн

фразу, капитан стремительно сбежал на нижнюю палубу, и, не задумываясь

— каждый миг был дорог — решительно прыгнул на палубу своего

теплохода. Не промахнулся... вот это прыжок... так можно и в Олимпийскую

сборную Перу попасть.

Как-то раз, когда мы еще шли в Икитос, капитан сказал Анхелю негромко,

но при большом стечении народа, что просто убьет его, из-за того, что тот

проводил столько времени со мной – на что Анхель сделал вид, что

забеспокоился. Но на самом деле капитан проявил широту души и не

запретил своему штурману приглашать меня в штурманскую рубку во время

вахты.

Что же касается меня, то я в эти разыгрываемые миниатюры не вникала, но

неожиданно полученному приглашению обрадовалась. Моя каюта на второй

палубе была небольшая; металл снизу, металл сверху, и соответственно, по

бокам тоже. Часам к одиннадцати она раскалялась, как консервная банка,

которую кто-то из озорства бросил в горящий костер.

Остальные пассажиры днем висели длинными рядами в гамаках на первой

палубе – если бы не пестрое разнообразие гамаков и неумолчный галдеж

детей, можно было бы подумать, что их какой-то неведомой

электромагнитной волной закинуло сюда прямо из «Матрицы 1».

Правда, на первой палубе пассажиров было много, больше ста, а

пространства мало. За исключением перерывов на трехразовое питание,

висеть в гамаке приходилось все время: все три дня и все четыре ночи,

потому что разгуливать особо было негде. Теплоход перевозил не только

пассажиров, но и грузы, и все незанятые пассажирами палубы были

заставлены ящиками и коробками, с пола до потолка - не говоря уже про

находящиеся на носу судна машины, мотоциклы, разного вида механизмы и

цистерны. Тем не менее, пассажиры первой палубы имели сравнительное

преимущество перед нами, десятью обитателями эксклюзивных кают,

расположенных на второй палубе, потому что их палуба, в отличие от наших

кают, была открыта свежему речному бризу круглые сутки - он и обвевал

всех пассажиров, висящих там в гамаках.

Перед отбытием из Пукальпы я тоже купила себе гамак – первый в моей

жизни. Да... некоторые прозрения в жизни приходят с большим запозданием,

но как только я все поняла про гамак, то стало трудно представить себе

жизнь, в которой ему не было бы места.

Тем не менее, повесить новое приобретение, символизирующее

свершившееся прозрение, было негде. Каюта была узкая и короткая, и как я

сказала, днем это была не каюта, а адское пекло. Так и получилось, что все

знойные и застойные послеобеденные часы я проводила в штурманской

рубке на верхней палубе теплохода.

В сельве более принято лежать в гамаке, чем сидеть на стуле, а сидеть в

лотосе еще менее принято, чем на стуле сидеть, поэтому я поднялась в рубку

со своим гамаком. Анхель глянул на него со снисходительностью взрослого,

отложил в сторону и повесил свой.

Мой гамак и его отличались друг от друга разительно. Мой представлял

собой базовую портативную версию для начинающих. Я ей отдала

предпочтение, потому что в нем было больше дыр, чем нитей, из которых

его сплели– для кого это недостаток, а для кого и преимущество: меня

привлекло, что он был легкий по весу и небольшой по объему. А вот его

гамак был продвинутый и командирский по своей сути: прочный, плотно

вывязанный крючком в одно длинное и толстое полотно. С первого же

взгляда было понятно, что такому гамаку не доверять было просто

немыслимо.

Изначально он был ярко-желтым, но за много лет верной службы несколько

поутратил былую свежесть и бойкость красок. Когда наступала вахта

Анхеля, он вывешивал посреди рубки этот надежный гамак, сулящий

прохладное пристанище, я забиралась в него и висела там часами. В таком

состоянии лично себе я напоминала муху, навсегда успокоившуюся в

золотистом меде.

Рубка и вся верхняя палуба - также как и весь теплоход - были покрашены в

два цвета: белый и синий. Палуба была с уклоном в эстетический

минимализм, всегда чистая и пустынная, из-за чего создавалось ощущение

легкости и простора. Но каждый раз пронесшаяся над теплоходом гроза и

выглянувшее вслед за ней солнце раскрывали таящиеся в минимализме

резервы — и палуба приукрашивалась невероятно.

Замершие после дождя на неровном полу прозрачные стекляшки воды

вбирали видный им окружающий мир: глубокое синее небо и скрученные в

тугие клубы белые облака – и было понятно, что эти упавшие с неба капли

воды и были частичками вечности, застрявшими в плену у стекляшек-

временщиков. Как только солнце наполняло их свечением до краев, они, на

манер чистейших бриллиантов, взрывались фейерверком искр, и, наконец-то

освобожденные от уз материи, взмывали вверх, возвращаясь к своему

небесному источнику.

На эту просторную верхнюю палубу пассажиры хода не имели, поэтому

корабельный шум и общая суета обходили нас стороной. Мы были далеки от

шума моторов, гула пассажиров, воплей играющих детей, плача младенцев.

В рубке всегда было тихо и благостно, как под церковными сводами. Иногда

нас навещали два других штурмана: один официальный, а второй его друг,

тоже штурман, но неофициальный, с другого корабля; по дружбе первый,

официальный, переплавлял второго из Пукальпы в Икитос. Иногда

неофициальный штурман тоже приходил порулить: может быть, скучно ему

было, или же капитан предложил внести посильную лепту.

Мерно покачиваясь в гамаке, я смотрела на воду, которая блестела по обеим

бортам корабля — далеко внизу, а Анхель в это время правил теплоходом,