Чтение онлайн

увиденных мной величественных строений в нашем реальном и

объективном мире не существовал.

Я тогда даже на секунду отвлеклась от видений и подумала: а может быть,

они явились прямо из мира возможных вариантов? Например: у всех

воплощенных в нашем мире дворцов были прототипы, и вот их отвергнутые

варианты никуда не исчезли, а, наоборот, хранятся в информационном поле.

И когда мы погружаемся в измененное состояния сознания, становятся нам

доступны в качестве видений.

Но с такой же вероятностью можно было предположить, что эти дворцы

выплывали не из запасников вариантов, а были просто чьей-то фантазией на

свободную тему. Но если это была фантазия — то чья? Точно что не моя. Я

от архитектуры весьма далека, глубокими знаниями в этой области не

обладаю, над проблемами и судьбами архитектуры особо не задумываюсь.

Так, по мелочам... читаю книги, путешествую, вижу многие шедевры

воочию – но и только. А тут, несмотря на определенную свободу, фантазия

воплощалась, тем не менее, в рамках устоявшихся архитектурных традиций:

дворцы были точно и четко привязаны к конкретным историческим эпохам и

архитектурным стилям.

Поэтому сама бы я никогда и ни за что не смогла бы сложить за доли

секунды бесчисленные и разрозненные детали в законченные, целостные и

идеально-совершенные архитектурные комплексы — наподобие тех, что

проносились передо мной в чидакаше.

И все это сопровождалось совершенно отчетливым, но нелогичным и

нерациональным ощущением, что парадоксальным образом аяуаска

принесла в мой мир нечто несуществующее, и в то же время несомненно

реальное.

Впрочем, разглядеть поближе и поподробнее открывшиеся мне шедевры

мирового зодчества я — к своему громадному сожалению — не могла: один

дворец мгновенно сменялся другим, как если бы они появлялись из быстро

тасуемой колоды изображений — и как бы я ни хотела остановить каждое из

этих прекрасных мгновений и насладиться им – оно мне было неподвластно.

Действие аяуаски между тем продолжалось, и мне стало интересно: а что

еще происходило со мной, пока я наблюдала свои дворцы. Но вроде бы

ничего в моем восприятии внешнего мира не изменилось, и я полностью

отдавала себе отчет в том, что по-прежнему нахожусь в залитой темнотой

малоке; что мой ум, руки и ноги – все это было при мне, и что все

действовало как обычно.

Так что, похоже, аяуаска у меня ничего не забрала, а только расширила

границы моего присутствия в этом мире. Она добавила в него видения

запредельной красоты, вызвала ощущение безграничного восторга: он

рождался от понимания личной сопричастности всему сущему, от

понимания, что непостижимая гармония этих архитектурных шедевров —

это и есть я сама. Понимание этой истины было совершенно естественным

потому, что, кроме меня, ничего и никого другого в мире видений, созданном

аяуаской, просто не существовало.

Формы явившихся в видениях зданий были совершенны сами по себе, но

что их делало совершенно завораживающими – это их цвета: они были

яркие и светящиеся, а главное — живые; они переливались и едва заметно

дрожали. Казалось даже, что именно их вибрации и создавали струящиеся

формы изысканных в свой завершенности дворцов.

Эти цвета были такие... такие... в общем, описать их не берусь; в

материальном мире наши глаза их не воспринимают, и адекватных слов для

таких описаний в нашем вокабуляре вообще нет. Можно только сказать, что

по сравнению с ними все краски нашего мира – это краски угрюмого и

безразличного к человеку полумрака, царящего в забытой богом пещере.

Но если описать их сложно, то отметить, как они воздействовали на мой ум

и тело, вполне возможно. Все, что я видела: и здания, и текущий свет, из

которых они состояли и который их, наверное, изначально создавал — все

это приводило меня в такой восторг, что тело вытягивалось вверх, словно

кто-то мягко, но настойчиво тянул его за макушку, пока позвоночник не

растянулся на максимальную длину, и я замерла в таком положении.

Почему-то казалось, что так разглядеть сверкающие дворцы можно еще

лучше— упустить хоть один миг из подаренных мне видений казалось

потерей трагической и невосполнимой.

Хоть я и была аяуасковым неофитом, но все-таки неполным. Я, например,

знала, что если принимаешь аяуаску, то она вызывает тошноту, а потом и

рвота наступает — однако что ж такое? Ничего подобного со мной не

происходило. Было только ощущение легкости, изумления и протянувшегося

во времени блаженства от открывшейся мне, наконец, неземной красоты.

Пусть даже с таким запозданием, но все-таки в этой жизни.

Эстетическое воздействие видений было сильнейшим, и казалось, это

состояние эйфории не закончится никогда. Как бы объяснить это чувство на

примере... только сразу говорю, что пример этот будет отдаленный и весьма

условный.

Слабый отголосок такого переживания возникает, когда, например,

услышишь музыкальную фразу, и она ложится тебе на сердце. Или когда

находишь элегантное решение математической задачи. Или я как-то нечто

подобное испытала в детстве, глядя на египетские рельефы — и

почувствовала, как их ритм каким-то образом проник внутрь моего тела — и

вызвал состояние божественного полета. Или когда получила отметку с

отличием на экзамене по деривативам – а на всякий случай думала, что

провалилась...

Однако мои примеры также тщетны передать состояние во время церемонии

аяуаски, как, скажем, попытка оценить великолепие скульптуры Венеры

Милосской, глядя при этом не на нее саму, а на падающую сбоку от нее