Чтение онлайн

10 марта 1415 года Генрих созвал мэра и олдерменов Лондона в Тауэр и сообщил им, что он намерен пересечь море, чтобы вновь завоевать владения короны, и что ему нужны деньги. Четыре дня спустя Генрих Чичеле, архиепископ Кентерберийский, Генрих Бофорт, епископ Винчестерский, младшие братья короля — Джон, герцог Бедфордский, и Хамфри, герцог Глостерский и Эдуард, герцог Йоркский, встретились с городскими сановниками в Гилдхолле, чтобы обсудить этот вопрос. Лондон был несравненно самым богатым городом королевства, и международным центром торговли, его купцы имели больший доступ к наличным деньгам, чем купцы большинства других городов. Это было особенно важно в то время, когда большая часть движимого имущества, наследственного, церковного, аристократического и торгового, была вложена в товары, особенно в драгоценности, а не в наличные деньги. Показателем того, насколько король нуждался в лондонском займе, стало то, что мэру было предоставлено почетное место, и он был приглашен восседать с архиепископом справа от него и принцами слева. Эта лесть дала нужный результат. 16 июня город предложил королю заем в 10 000 марок (почти 4 450 000 долларов США сегодня), получив от него в качестве гарантии возврата долга золотую шейную SS-цепь "Pusan d'Or" весом 56 унций. [204] Выбор именно этого предмета был наполнен смыслом, поскольку это был фамильная шейная цепь, символ ланкастерцев по крайней мере со времен Джона Гонта. Такие цепи носили их самые важные приближенные как символы верности и преданности. Она была названа так потому, что состояла из сорока одного S-образного звена, и изготавливалось из золота, серебра или олова, в зависимости от ранга носящего. "Pusan d'Or", вероятно, была собственной цепью короля, поскольку была сделана из золота и богато украшена драгоценными и эмалевыми коронами и антилопами, первая из которых указывала на королевский статус, а вторая была одним из личных знаков отличия Генриха V.

Хотя Лондон был первым и самым богатым городом, к которому обратились за займом, он был далеко не единственным. 10 мая Генрих обратился с письменной просьбой к своим "очень дорогим, верным и любимым" подданным. Она была написана на французском языке, который со времен Нормандского завоевания все еще был языком английской аристократии, и запечатана личной печатью короля. Поскольку это письмо было продиктовано самим Генрихом, оно несло на себе безошибочный отпечаток его характера и, как таковое, является очень откровенным документом. Письмо было откровенным и точным; убедительный призыв к лояльности получателя, подкрепленный лишь малейшим намеком на угрозу. Для понимания методов правления Генриха оно не могло быть лучше. В начале письма говорилось, что он отправляется в плавание, что он выплатил своим людям первую часть причитающегося им жалованья и обещал им вторую часть на месте посадки на корабли.

Выплат и займов, которые он получил от своих верных подданных, было недостаточно, чтобы он мог выполнить это обещание, поэтому "из-за отсутствия второго платежа наше плавание может быть отложено, а первый платеж, сделанный нами, будет потрачен впустую, к большому ущербу для нас и всего нашего королевства, чего Бог не допустит". Каждого получателя просили, "поскольку вы желаете успеха нашему упомянутому путешествию и общего блага нам и всему нашему королевству", одолжить такую сумму, какую предложит предъявитель письма, и отправить ее "со всей возможной поспешностью". "И вы должны принять эту нашу просьбу нежно и действенно к сердцу, — добавил Генрих, — не подведя ни нас, ни доверия, которое мы имеем к вам". [205]

Кто мог отказаться от такого личного и прямого обращения? Конечно же, не города, религиозные общины и отдельные люди, которым было адресовано письмо. Ричард Куртене, епископ Норвича, как казначей королевской палаты, был должностным лицом, на которое была возложена общая ответственность за сбор денег, вероятно, потому, что палата отвечала за многие личные украшения и предметы, которые король должен был заложить в качестве залога. Например, золотая корона Ричарда II, усыпанная 56 рубинами, 40 сапфирами, 8 бриллиантами и 7 крупными жемчужинами, стоимостью 800 фунтов стерлингов, была заложена для получения займа в 1000 марок от жителей Норфолка, которые внесли суммы от 500 марок от мэра, шерифов и граждан Норвича до 10 марок от некоего Николаса Сконфета. Большая золотая скиния, богато украшенная драгоценностями, принадлежавшая герцогу Бургундскому, была предоставлена в качестве залога за 860 марок, взятых в долг консорциумом мирян и священнослужителей из Девона, включая декана и капитула Эксетерского собора, мэров и граждан Эксетера и Плимута, а также аббатов и приоров Тавистока, Плимптона, Лонсестона и Бакфаста. [206]

Самый большой заем в размере 10 936 фунтов стерлингов 3 шиллингов 8 пенсов поступил от Роджера Салвейна, казначея Кале, которому пришлось ждать полного погашения долга более шести лет. Другие города и поселки дали то, что могли, причем суммы дают интересное представление об их сравнительном богатстве. Бристоль, например, предложил 582 фунта стерлингов, Норвич — 333 фунта 6 шиллингов 8 пенсов, Кингс-Линн и Ньюкасл — по 216 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов, Йорк — 200 фунтов, Бостон — 80 фунтов, Беверли, Кентербери, Эксетер, Нортгемптон и Ноттингем — по 66 фунтов 13 шиллингов 4 пенса, Бриджуотер — 50 фунтов, Глостер, Мейдстоун и Садбери — по 40 фунтов, Бери Сент-Эдмундс и Фавершем — по 33 фунта 6 шиллингов 8 пенсов, Плимут — 20 фунтов и Дартмут — 13 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов. Как и в случае с субсидиями, если заем предоставлялся городом или поселком, его размер устанавливался путем обсуждения с мэром и его чиновниками, которые затем должны были взыскать эту сумму с жителей. Записи о займе в 100 фунтов стерлингов, предоставленном городом Ковентри в 1424 году, показывают, что почти никто не был освобожден от уплаты, и отдельные лица должны были платить суммы от 6 шиллингов 8 пенсов фунтов стерлингов до самого скромного 10 пенсов (эквивалент $27,77 сегодня). [207]

Было бы удивительно, если бы сбор средств в таких масштабах не вызвал протеста, особенно со стороны горожан, которые уже внесли первую из двух десятых стоимости своего движимого имущества в рамках двойной субсидии 1414 года, а теперь их просили внести вклад в еще один "добровольный" заем. Они даже не могли рассчитывать на утешительную перспективу получения процентов, поскольку ростовщичество было строго запрещено церковью, и все займы между христианами должны были быть беспроцентными. В Солсбери потребовали 100 фунтов стерлингов, но после упорного торга сумма была снижена до двух третей от этой цифры, которые должны были собрать восемьдесят пять знатных горожан. Несмотря на это, потребовалась угроза недовольства короля, прежде чем город наконец передал деньги. Недовольство в Солсбери, очевидно, выплеснулось наружу, когда сэр Джеймс Харингтон, приведя свой отряд ланкаширских латников и лучников на сбор в Саутгемптоне, попытался перейти Эйвон по Солсберийскому мосту и оказался втянутым в полномасштабную драку с горожанами, в которой четверо горожан были убиты, а четырнадцать сброшены с моста в реку. В Лондоне бакалейщик, драпировщик и приходской чиновник были обвинены в том, что ложно обвинили олдермена в том, что он взыскал с них большую сумму, чем полагалось по городскому займу королю; они признали свою вину и были приговорены к году и одному дню заключения в Ньюгейтской тюрьме, хотя это наказание было отменено при условии внесения залога за хорошее поведение. [208]

Состоятельные люди, многие из которых и раньше ссужали деньги короне, были более готовы предоставить значительные займы. Лондонские мерсеры (торговцы текстилем) были среди них на первом месте. Джон Хенде, например, предоставил самый крупный единовременный заем в размере 4666 фунтов стерлингов 13 шиллингов 4 пенса (сегодня он стоит почти 3,2 миллиона долларов), а Ричард Уиттингтон, известный многим поколениям английских школьников как Дик Уиттингтон из знаменитого пантомимы, предоставил 700 фунтов стерлингов. Будучи младшим сыном или членом младшей ветви семьи дворян из Глостершира, Уиттингтон сколотил свое состояние, приехав в Лондон и занявшись торговлей дорогими тканями. Утвердившись в качестве поставщика золотых тканей и вышитых бархатов на сумму более 1000 фунтов стерлингов в год для королевского дома, он стал лондонским олдерменом и трижды был мэром в 1397-8, 1406-7 и 1419-20 годах, а также членом парламента в 1416 году. Будучи лордом-мэром в Кале, и одним из самых богатых купцов в стране и он мог позволить себе регулярно давать займы Генриху IV и Генриху V, в том числе 2000 фунтов стерлингов последнему вскоре после его воцарения. [209]

Не все купцы были готовы, как Ричард Уиттингтон, финансировать короля и его предстоящую войну. Иностранные купцы-резиденты, имевшие коммерческие интересы в других странах, включая Францию, были совсем не рады тому, что их попросили внести свой вклад в военный бюджет. Антонио Морозини, венецианский хронист, жаловался, что многие ломбардские и итальянские купцы подвергались конфискации вместе со своими товарами и были вынуждены платить королю огромные суммы, чтобы добиться своего освобождения. Как бы это ни казалось сомнительным, Морозини был прав. 25 мая 1415 года десять партнеров итальянских купеческих домов были вызваны в Тайный совет и, когда они отказались дать ссуды на общую сумму 2000 фунтов стерлингов, были брошены в Тюрьму Флит — сардонический штрих, поскольку это была тюрьма для должников. [210]

Подобные действия, вероятно, возымели желаемый эффект, так как к началу июня в казну потекли деньги от иностранных купцов: Альберто и Джованни Виктори из Флоренции задолжали почти 800 фунтов стерлингов и 266 фунтов 13 шиллингов 4 пенсов соответственно, Поло де Меулани из Лукки — 132 фунта, а Николе де Малкини и его помощники из Венеции — 660 фунтов. Возможно, в качестве компенсации за суровое обращение, все они были полностью погашены в течение года, хотя о напряжении королевских финансов свидетельствует то, что Лауренсо де Альберти пришлось принять новую форму оплаты, получив разрешение привести пять кораблей без уплаты пошлины за их груз. [211]

Богатства церкви также были предоставлены в распоряжение короля. Нет ничего удивительного в том, что Генрих Бофорт, епископ Винчестерский, самый богатый священнослужитель Англии, одолжил своему племяннику почти 2630 фунтов стерлингов только в июне и июле, или что Генрих Чичеле, архиепископ Кентерберийский, и Филипп Репингдон, епископ Линкольнский, также должны были поддержать своего монарха на сумму 200 и 400 фунтов стерлингов соответственно. Аббаты, приоры и деканы кафедральных соборов также имели доступ к средствам своих общин — хотя откуда монах Генри Кротмейл, член ордена нищенствующих, посвятивший себя бедности, взял 200 фунтов, которые он одолжил, остается загадкой. Что удивительно, так это количество относительно скромных священнослужителей, которые вольно или невольно давали в долг довольно значительные суммы: тринадцать пасторов одной только епархии Дарема дали в долг по 20 фунтов стерлингов (13 330 долларов США сегодня), как и Уильям Ширимтон, настоятель Холр-Маркета в Норфолке. [212]

Сложная система учета этих денег, отсрочка некоторых выплат (в некоторых случаях на многие годы) и неполнота записей означают, что точно определить, сколько Генриху удалось собрать, практически невозможно. Единственным хронистом, рискнувшим сделать предположение, был бургундец Ангерран де Монстреле, писавший тридцать лет спустя, чья оценка в 500 000 золотых ноблей (эквивалент 111 миллионов долларов сегодня) была принята большинством последующих хронистов, английских и французских. [213] Как бы то ни было все, что можно сказать с уверенностью, это то, что это была огромная сумма, и ее хватило не только на выплату жалованья армии, но и на финансирование кампании. Если Генриха в Азенкурской кампании и были проблемы, нехватка денег не была одной из них.