Чтение онлайн

– Ты рассержен, я сразу почувствовала.

– Ты права, так оно и есть.

– Наверняка из-за Клерриса. Что он такое сказал?

– Давай присядем. Я расскажу.

...Имей тот малый лошака,

Им одарил бы дурака,

А будь свой ножик у него,

Не быть бы ей женой его.

Когда страж - худощавая женщина с гитарой - берет последний аккорд, сгрудившиеся вокруг круглого стола стражи и солдаты разражаются смехом. Лишь немногие поднимают глаза на Креслина и Мегеру, которые садятся за отдельный маленький столик поближе к кухне.

– Угодно что-нибудь выпить?

По одному лишь тону прислужницы можно догадаться, что питейное заведение встало на ноги и дела в нем идут неплохо.

– А что есть?

– Вино "Черная Зарница", хмельной мед и зеленый сок.

– Зеленый сок?
– переспрашивает Мегера.

– Да, сок диких зеленых ягод, что растут на утесах. Кислятина страшная, но некоторым нравится.

– Мне зеленого, - решает Креслин.

– Я тоже попробую, хоть и кислятина, - Мегера кивает, пряча улыбку.

– Как вам будет угодно.

– Ты намекаешь на то, что я и во всем прочем приверженец кислятины? спрашивает Креслин.

– Мужчины в большинстве своем так устроены, что вокруг них все само собой киснет, - фыркает Мегера.

Юноша молчит, однако качает головой и слегка кривит губы. Мегера пожимает ему руку и тут же, выпустив ее, говорит:

– А твоя затея насчет питейного заведения была что надо.

– Да, одна из немногих, которая осуществилась с самого начала и без особых усилий.

– Ну, тебе все же пришлось кое-что сделать, чтобы все пошло, как надо.

– Иногда я жалею о том, что еще раньше не догадался спеть кое-кому особо.

– Иногда?

– Всегда, - поправляется Креслин и глубоко вздыхает.

– Ну вот, ты все еще сердишься.

– Ничего не могу с собой поделать. Клеррис прочитал мне нотацию о том, что я слишком активно использую магию гармонии и тем самым, видишь ли, нарушаю его драгоценное равновесие.

– О-о-о...

– Знаю, тебя это тоже давно волнует, но ведь я всю дорогу просил его о помощи. И не дождался никакого толкового совета, если не считать старой песни насчет терпения. В чем оно должно проявиться? В том, чтобы позволить всем, кто доверился мне, умереть с голоду? Обратиться к Белым с выражением покорности и мольбой о спасении? Или питаться корешками куиллы, пока мы не выведем все кактусы на острове?

Мегера хмыкает, не отвечая. Креслин начинает горячиться:

– Рассуждения о равновесии и гармонии звучат прекрасно, но ими людей не накормишь. И за оружие или инструменты ими не заплатишь.

– Вот потому-то, любимый, мы с тобой соправители, - говорит Мегера.

Креслин вопросительно смотрит в ее зеленые глаза.

– Ты думаешь, твоя мать и вправду хотела отослать тебя в Сарроннин или обречь на бегство и одиночество?
– продолжает Мегера.
– Думаешь, моей сестре нравилось держать меня в оковах?

– Мне казалось, ты ее ненавидела.

– Верно. Ненавидела и ненавижу. Но не за это, а за то, что ей было на меня наплевать. Мне понятно, что выбора у нее не было, но отнестись ко мне по-человечески она могла.

– Вот оно что...

– Ты понимаешь?

Креслин понимает. Понимает, что должен поступать так, как должен. Понимает, что ему не следует прятать свою боль от себя или... или проклинать других за то, что у них нет для него готовых ответов.

Рука Мегеры касается его ладони.

Страж с гитарой заводит новую песню:

...Тот малый в руки взял клинок

И ну клинком махать,

Но не рубить и не колоть,

А землю ковырять...

Звуки ее пения, конечно, не чистое серебро, но голос очень приятен. И все же Креслину не по себе. Каждый аккорд режет ему слух.

– Эй, ты в порядке?
– спрашивает Мегера.

– Думал, что да, но эта музыка...

– Она не фальшивит.

– Знаю.

Служанка со стуком ставит на стол тяжелые кружки и, не задерживаясь, направляется к круглому столу, за которым сидят не меньше десятка мужчин и женщин. Все они из цитадели.

– Нынче они уже не служат ни герцогу, ни маршалу, - замечает Креслин.
– Надо будет подумать о единой для всех униформе.

– Ну, это не к спеху.

– Тоже верно - Креслин отпивает крохотный глоточек почти прозрачной жидкости и морщится.
– Ух ты!

– Ну не настолько же это кисло, - ухмыляется Мегера.

– А ты попробуй.

– Ну как, не настолько же это кисло?
– вторит ей Креслин, дождавшись, когда она сморщится пуще его.

– Ты как, допивать будешь?

– А куда деваться? Я ведь мужчина, стало быть, все вокруг меня так и так должно киснуть.

Мегера тычет его локтем.

Он трясет головой, однако вовсе не от толчка, а оттого, что эхо извлекаемых певицей нот, хоть они и представляют собой серебро всего лишь с налетом меди, отдается в его голове фальшью.

– Ты это чувствуешь?

– Да, через тебя, - отвечает Мегера.

Они умолкают, потягивая кислый сок и прислушиваясь.

Доиграв, страж направляется к Креслину и, со словами: "Не согласится ли милостивый господин спеть", протягивает ему гитару.

– Весьма польщен, но, к сожалению, не могу, - отвечает юноша.
– В другой раз. Мне очень жаль, но я правда не могу.

Юноше не по себе, но он не знает, что беспокоит его больше: искреннее огорчение стража или отсутствие и намека на тошноту - признак того, что он говорит правду и петь действительно не может.

– Ну что ж, значит, в другой раз, - страж переводит взгляд с Креслина на Мегеру. Глаза женщин встречаются, страж кивает и говорит: - Нам всем очень хотелось бы послушать тебя снова, милостивый господин. Как только... как только это будет возможно.

– Спасибо, - отвечает Креслин, чуть было не поперхнувшись.

– Ты знаешь, в чем дело?
– спрашивает Мегера, когда страж возвращается к своему столу.

– Насчет музыки? Почему она меня беспокоит? Ну, надо полагать, Клеррис прав: дело в нарушении равновесия. Моего внутреннего равновесия.

– Я так и думала.

– А я вот - нет, потому как не знаю, чем это равновесие так уж нарушил. В последнее время я почти не прибегал к магии. Разве что следил за ветрами, но это едва ли могло повлечь такие последствия, - сделав еще глоток, юноша поворачивается к окну, где за дымчатым стеклом уже сгустилась тьма, и добавляет: - На самом деле я ничего не знаю.