Чтение онлайн

Поэтому нет ничего удивительного в том, что с 1870 г. наблюдается постоянная миграция сельских семей в городские районы. Хотя эта миграция протекает все время, она приняла особенно крупные размеры в течение десятилетия с 1920 по 1930 г., когда ежегодно переселялось с ферм в города около 1940 тыс. человек. Правда, в те же годы имелся обратный, хотя и меньший поток людей. Около 1300 тыс. человек пытались ежегодно найти в деревне уверенность в завтрашнем дне, которую они не могли обрести в городах даже в лучшие дни экономического подъема. В течение кризиса 1929–1933 гг., когда экономическое положение было шатким как в сельском хозяйстве, так и в городе, количество людей, покидающих деревню, и людей, возвращающихся в нее, было почти одинаковым. Все же за десятилетие с 1920 по 1930 г. в города переселилось на 6 млн. человек больше, чем вернулось в деревню. Этот факт сам по себе служит ярким доказательством явной неустойчивости сельского населения.

Издание в 1924 г. закона об ограничении иммиграции в Соединенные Штаты вызвало усиление сельской миграции, так как сельскохозяйственные рабочие начали замещать иностранных иммигрантов на заводах, рудниках и фабриках. Начиная с 1914 г., наши города сохранили или увеличили количество своих жителей не благодаря иностранной иммиграции, а благодаря внутренней миграции — мигрант заменил иммигранта, фермер стал рабочим. Доктор Луис Вирт отметил, что в то время как за десятилетие 1860–1870 гг. на жителей Чикаго, родившихся за границей, приходится 48 % прироста населения этого города, с 1910 по 1930 г. процент прироста за счет этой группы снизился до 5. С 1880 по 1890 г. увеличение населения Чикаго только на 31 % шло за счет людей, родившихся в других районах Соединенных Штатов, а с 1920 по 1930 г. этот процент возрос до 60. Та же тенденция к пролетаризации сельского населения теперь, конечно, появилась и в самом сельском хозяйстве. «Один из аспектов уменьшения удельного веса количества иностранных и цветных элементов в сельскохозяйственном населении страны заключается в замене этих элементов белыми, родившимися в Соединенных Штатах, — американцами. На Юге, на Западе, а также и в других местах эти американцы теперь согласны работать на любых условиях — в качестве мигрирующих рабочих, батраков, кропперов и арендаторов, и тем самым они во многих случаях вытеснили занимавших ранее эти позиции представителей другой национальности или расы» [342] . Вытесненный фермер или же его сын если и находит себе работу в городе или в деревне, то уже не как независимый собственник, а как наемный рабочий.

В течение многих лет увеличение количества арендаторов, рост фермерской задолженности и огромная текучесть сельского населения в некоторых районах страны служили показателем как отсутствия обеспеченности и уверенности в завтрашнем дне, так и быстрого отделения функции собственности на землю от функции ее возделывания. Все же оставалась в силе иллюзия, что вина кроется в самом сельском хозяйстве и не может быть приписана действию сил, не относящихся непосредственно к нему. В каждом отдельном случае проблему изолировали и рассматривали в узком аспекте как «проблему арендаторства», или проблему «фермерской задолженности», или же, наконец, как «проблему сельской миграции». Одновременно продолжала существовать иллюзия, что достаточно лишь провести небольшие изменения в экономических отношениях, чтобы разрешить эти проблемы и восстановить социальную лестницу сельского хозяйства. Но теперь эта иллюзия рассеялась. Как указывается в одном издании министерства земледелия: «За последние годы явления, ранее связанные с так называемой «социальной лестницей сельского хозяйства», изменились… Во-первых… продвижение вверх по этой лестнице через различные ступени, начиная от работника и арендатора и кончая собственником, сильно затормозилось; во-вторых… движение вниз по этой лестнице, включая потерю фермером прав собственности на землю, переход на положение ее арендатора или же полное вытеснение с принадлежавшей ему фермы, значительно ускорилось и, в-третьих… стала более заметной тенденция американских фермеров застревать на одной ступени социальной лестницы сельского хозяйства» [343] . Каждую из этих тенденций мы широко иллюстрировали по отдельным районам в предыдущих главах.

Значительное ослабление движения сельского населения в города после 1929 г. превратило многие сельские районы в «гигантские резервуары потенциальных мигрантов». Ограниченные возможности для тех, кто хочет найти работу в городе, все же лишь частично ответственны за накопление излишнего сельскохозяйственного населения в бедствующих районах. Дело в том, что развитие капитализма в сельском хозяйстве, усиливая концентрацию, ведет, с другой стороны, к росту нетоварного хозяйства, на которое тратится часть рабочего времени. Экономические силы, повышающие технический уровень сельскохозяйственного производства путем все большего внедрения механизации и увеличения капиталовложений, одновременно заставляют неисчислимое количество сельских семейств переходить к примитивному земледелию, при котором они не имеют даже простейшего оборудования, снижая и уничтожая тем самым достигнутый ранее технический уровень сельскохозяйственного производства. Вытесненные из плодородных районов в районы со скудной почвой фермеры своим присутствием на новых местах еще более усиливают и без того бедственное положение местного населения. Это отмечено министерством земледелия: «Хотя общая тенденция и направлена к усилению товарности сельского хозяйства, вытесненные механизацией рабочие очень часто переезжают в менее развитые районы… подобное перемещение означает, что сельское хозяйство этих районов станет еще менее развитым, чем сейчас» [344] .

С 1929 г. по сегодняшний день все увеличивающаяся доля этого «выброшенного за борт» избыточного сельского населения, вместо того чтобы переселиться в город, вливается в поток сельскохозяйственных мигрантов. У этого населения фактически нет другого выбора, остается лишь искать какой-либо земельный участок «где — нибудь в другом месте» или же включиться в погоню за относительно малым количеством имеющейся работы в качестве мигрирующих сельскохозяйственных рабочих. Как сказал один наблюдатель: «Спокойный, оседлый образ жизни, характеризовавший ранее нашу сельскохозяйственную экономику, теперь окончательно уступил место подвижной промышленной системе». Избыточное сельскохозяйственное население либо осталось в бедствующих сельских районах (существуя на пособие), либо попыталось закрепиться на окраинах городских районов, либо переехало в захудалые сельскохозяйственные районы с более дешевым и, следовательно, более низким уровнем жизни, или же, наконец, присоединилось к процессии сельскохозяйственных мигрантов. Уже сейчас имеются все основания предполагать, что в течение ближайшего десятилетия сельскохозяйственная миграция значительно усилится. Лица, опрашиваемые комиссией Толана, сообщили, что приблизительно 400 тыс. сельскохозяйственных рабочих начнут кочевать по всей стране, перестав быть постоянными жителями какого-либо определенного штата. «Происходящее в сельском хозяйстве вытеснение при отсутствии у вытесненных людей возможности получить работу как в деревне, так и в городе, — говорит Г. Р. Толли, — служит основной причиной увеличения количества сельскохозяйственных мигрантов за последнее десятилетие. Есть все основания ожидать, что, если в будущем возникнут те же или схожие условия, количество мигрантов еще более возрастет». Так как следует ожидать, что доля сельского населения в возрасте от 15 до 65 лет, вероятно, увеличится к 1960 г. на 23 %, то, по мнению Тэйлора, «проблема безработицы в сельском хозяйстве будет беспрерывно обостряться из-за все увеличивающейся доли людей работоспособного возраста среди сельского населения» [345] .

Это предположение в значительной степени подтверждается анализом уровня жизни, существующего теперь в сельских местностях. Значительная часть сельского населения, более 3 млн. семей, имеющих чрезвычайно низкий доход, уже доведены до положения неимущих крестьян. Половина этих семей полностью или частично не имеет работы, а вторая половина влачит жалкое существование, зарабатывая в год от 200 до 300 долл. на семью, если не меньше. Даже в исключительно благоприятном 1939 г. в стране имелось 1 681 667 фермеров — а с их семьями 7700 тыс. человек, — вынужденных существовать на 25 долл. в месяц на семью. В 1935 же году более миллиона из этих семейств не имели работы и получали пособие. Мероприятия по улучшению жизни сельского населения не коснулись этих семейств, да и вряд ли когда-либо их коснутся. Это «выброшенные за борт» люди — «отбросы» общественного организма. Как откровенно заявил Толли: «Теперешняя деятельность министерства земледелия не облегчила положения более 1,5 млн. бедствующего сельского населения. Выплаты на основе закона о регулировании сельского хозяйства обычно доставались фермерам тех районов, где разводят товарные культуры и живет очень мало «выброшенных за борт» людей». Исследуя пагубные последствия сельскохозяйственной безработицы (или частичной занятости), Томас К. Мак-Кормик пришел к выводу, что живущие на пособие для безработных сельские семьи — в первую очередь жертвы «обширной бесплановой экономической системы и ее последней «ошибки» [346] .

Сокращение после 1929 г. миграции в города привело к появлению нескольких любопытных теорий миграции. Нам теперь многозначительно говорят, что миграция является результатом «отсутствия правильного соотношения между населением и ресурсами» и что, для того чтобы избежать перенаселения деревни, необходимо поддерживать постоянный приток населения из сельских местностей в города. Говорят, что достаточно ликвидировать тормозящие миграцию преграды, чтобы автоматически выровнять положение. Появляются полные романтизма сообщения с описанием героических качеств мигрантов, которые, не убоявшись трудностей современного общественного устройства, пускаются в дорогу искать счастья в далеких привлекательных местах. Мигрантов сравнивают с переселенцами, с пионерами и созидателями Америки. Нам говорят, что единственная трудность на пути миграции заключается в неправильном руководстве или же полном отсутствии такового. Но ведь самое идеальное бюро труда мира не может дать людям работу, если ее нет.

Правда ли, что при современном общественном строе сельскохозяйственная миграция из определенных сельских районов снижает диспропорцию между количеством населения и имеющимися ресурсами? Ведет ли она вообще к разрешению какой-либо проблемы в «бедствующем» районе или же в «районе с большими возможностями»? Администрация по охране фермерского хозяйства отмечает, что в районе Великих равнин, откуда идет массовая миграция, освободившиеся места многих мигрантов немедленно занимают семьи, приезжающие из крупных и мелких городов, или же молодежь только начинающая работу. В итоге общее количество сельского населения этого района почти не сократилось. В большинстве бедствующих сельских районов одна фермерская семья занимает ферму, как только предыдущая семья пускается в путь. Поэтому миграция почти не приносит никакого облегчения в отношении разрешения существующей проблемы диспропорции. В некоторых же бедствующих сельских районах миграция не только не облегчает, но еще более обостряет эту проблему. Так, например, чрезмерное сокращение населения нарушает всю социальную и политическую структуру сельского общества, которому приходится нести чрезмерные расходы по содержанию административного аппарата, школ, дорог и т. д. Стремление восстановить нарушенное равновесие ведет к быстрому укрупнению ферм, влекущему за собой дальнейшее вытеснение сельских семей. Теоретически считают, что из Южных штатов должно было бы мигрировать 9 млн. сельского населения. Например, считают, что из Арканзаса «должны куда-нибудь уехать» 450 тыс. человек [347] . На деле, однако, миграция из этих районов столь незначительна по сравнению с тем, какой она должна была бы быть, что существующее соотношение населения и ресурсов остается фактически без изменения.

Есть еще более убедительное возражение против теории, рассматривающей миграцию в качестве автоматического «предохранительного клапана». Дело в том, что общий итог перемещения мигрантов лишь частично соответствует идеальной схеме миграции, построенной учеными — специалистами по проблеме распределения населения. Заметив, что население имеет тенденцию мигрировать из районов с высоким коэфициентом рождаемости в районы с низким коэфициентом и из районов с ограниченными экономическими возможностями — в районы с широким полем деятельности, теоретики соблазнились возможностью вывести из этого заключение, что миграция — желательное само по себе явление. Но, к несчастью для теории, мигранты, и особенно сельские мигранты, имеют привычку двигаться в «неправильном» направлении. Те же силы, которые вытесняют их с земли, делают для них невозможным вновь осесть на уготованных им теоретиками местах. Например, отмечено, что миграция с ферм сильнее всего в районах с наиболее развитым товарным сельским хозяйством и что обратная миграция из городов почти не направляется в эти районы. И наоборот, районы с менее развитым сельским хозяйством, так же как и районы с очень низким сельскохозяйственным доходом, не только привлекают к себе мигрантов из городов и других сельских районов, но также сохраняют у себя большую часть естественного прироста своего населения. Так, с 1920 по 1930 г. «увеличение сельского населения было наибольшим в районах нетоварного сельского хозяйства, где почва обычно беднее, и наименьшим — в товарных сельскохозяйственных районах с наилучшей почвой» [348] .

В ходе своего передвижения и по прибытии к намеченному ими месту сельские мигранты создают новые проблемы. Как уже указывалось, миграция на тихоокеанское побережье повысила в этом районе расходы на пособия безработным, снизила ставки заработной платы, создала проблемы жилья и здравоохранения, усложнила задачи органов просвещения, увеличила расходы на содержание полиции и противопожарной охраны и вызвала острые трения между мигрантами и постоянными жителями. Совершенно несомненно, что миграция не способствовала разрешению какой-либо проблемы в Калифорнии. Вместо того чтобы восстановить равновесие в однобокой сельскохозяйственной экономике этого района, она лишь закрепила антидемократические отношения, вытекающие из индустриализованного земледелия крупного масштаба. В богатых долинах Калифорнии мигранты не только не стали фермерами, но превратились в батраков, вытеснив тысячи мексиканцев. Миграция из засушливых районов Запада резко обострила в Калифорнии проблему сельскохозяйственной рабочей силы. В более широком смысле можно сказать, что «миграция в города из бедных сельских районов с очень низким уровнем жизни и образования скорее ведет к росту городских расходов, чем к благосостоянию города. Она увеличивает список безработных. Мигранты из бедствующих сельских районов берутся за работу, ранее выполнявшуюся иммигрантами из самых отсталых районов Европы. Мигранты с трудом поддаются ассимиляции» [349] . Хотя мигрантам и не возбраняется переезжать в районы с большими экономическими возможностями, они обычно там не ассимилируются, разве только поступая на самую неквалифицированную работу, где они вытесняют еще более угнетенные социальные группы.

В настоящее время те же экономические силы, которые сократили возможности, существовавшие в городе и деревне для разоренных людей, влияют также на ход миграции. Другими словами, миграция больше не представляет собой «свободного процесса». Миграция теперь не только не выравнивает диспропорцию между населением и ресурсами, но, наоборот, во многих случаях еще увеличивает ее. Нет сомнения в том, что, как сказал д-р Картер Гудрич, миграция в прошлом способствовала выпрямлению и сглаживанию существовавшей неравномерности географического размещения. Но теперь миграция проходит при совершенно других условиях, чем четверть столетия назад. Следует учесть, что даже сто лет назад доступные для поселения земли Запада не предоставляли безоговорочно возможности их освоения. Вытесненным из других районов лицам не было достаточно лишь эмигрировать на Запад, чтобы вновь стать на ноги. Доктор Хакер, например, подсчитал, что в 40-х годах прошлого века средняя пионерская семья, желавшая заняться товарным сельским хозяйством и закрепиться на новом месте, должна была иметь от 1000 до 1500 долл. Хотя стоимость переезда теперь значительно ниже, все же расходы, связанные с поселением на новом месте, неизмеримо выше и роль денег гораздо более значительна. Даже для того чтобы заняться земледелием в осушенных районах Запада, фермерская семья должна иметь примерно 5 тыс. долл. Более того, современный мигрант стремится не столько вновь обзавестись независимым хозяйством, сколько получить какую-нибудь прилично оплачиваемую работу. Как указывает комиссия Толана: «Резкий контраст между старой и новой миграцией заключается в том, что в первом случае мигранты рассматривали поселение на новых землях как средство к созданию собственного хозяйства, а во втором — стремятся лишь получить хорошо оплачиваемую работу» [350] . Однако дело заключается не только в сильном сокращении возможностей и значительном увеличении расходов на переселение, но и в том, что миграция требует больших человеческих жертв, нарушает процесс культурного приспособления и часто бывает случайной и бессмысленной.