Чтение онлайн

— Лекаря! — приказал он между двумя приступами блевоты желчью и зеленью. — Рвотное! Пьетро, это яд…

У него всю жизнь был железный желудок, и сейчас — никаких поводов подозревать иную причину.

Бледный хозяин дома следил за ним понимающим взором:

— Но вы принимали противоядие, Patrizio?

— Какое, к дьяволу, противоядие… кому я тут нужен, на краю света и без гроша?

— Мадонна, сохрани нас! — простонал Аретино, хватаясь за виски, понимая, что недавним своим советом, по сути, отправил друга на верную смерть.

Одна из аретинок, облаченная только в сорочку и нижнюю юбку, нимало не думая про расшнурованный корсет и волнующееся в нем богатство, уже несла на подносе кувшин с каким-то варевом, словно только и ждала этого часа. Граф, задержав дыхание, подавляя спазмы желудка, влил в себя две пинты одну за другой. Пьетро поднял на ноги полдома, посылая слуг раз за разом то к аптекарю, то к одному врачу, то к другому… Не обращая внимания на занявшуюся вокруг него лихорадочную суету, Босуэлл, пошатнувшись, выдернул из сапога скин-ду:

— Хэмиш! Поди сюда, у меня рука дрожит… — бросил нож МакГиллану, разорвал завязки рукава, заголил локтевой сгиб на левой. — Вот здесь, где вена, видишь… валяй!

Из надреза завилась по коже, закапала на пол темная струйка крови.

Прикрыв глаза, Белокурый сполз по стене, привалясь к ней спиной, на пол.

Потом потерял сознание.

Тьма обняла его, как женщина, понесла на руках. Его раскачивало и било, словно о борт телеги по дороге в Рэби, а Роберт был жив, но через минуту он увидел его в петле, себя — стоящим на коленях возле Сент-Джайлса… затуманенному разуму еще хватило проблеска удивиться, что теперь март, ведь только что был июнь… потом снова — провал в ночь, и он плыл, похоже, в той зловонной канаве в Рэби, но вода была ледяной, словно Хермитейдж-уотер в ноябре. Его трясло так, что он не мог сжать зубы, чтобы прикусить кожаное горлышко бурдюка, когда старый Йан промывал и зашивал ему загноившуюся на груди рану. Это Армстронги, он проиграл, и Полурылок вырезал всех, всех… лицо и руки липнут от своей и чужой крови. Было холодно и было темно. Потом — темно и холодно снова. В рот лилась какая-то дрянь, он мотал головой и отплевывался, задыхаясь. Он снова нырял в Рэби, но выплыть никак не мог. Потом, кажется, падал… потом лежал, долго, потеряв ощущение времени и тела, и душа еле теплилась в нем, словно птенец в остывшем гнезде. И не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, будто параличный, чтобы укрыться, чтобы согреться… так длилось долго, очень долго, наверное, это было чистилищем, потому что нутро ему раздирала ноющая, тупая боль — до самых глубоких кишок. Кажется, его рвало снова, он чуял запах блевоты и испражнений, запах засохшей старой крови, запах застарелого пота от собственной кожи. И опять надолго провалился обратно во тьму, где северное море било его о черные камни скал под замком Сент-Эндрюс.

— Не смотри на меня так, мальчик, я не похож на твоего отца…

Но, когда он вернулся уже к своему началу, тьма почему-то расступилась, над головой в черной стеклянной воде появилась промоина, пятно мутного света, и он стал выплывать, выплывать, туда, к поверхности, рывком, из последних сил…

— Лучше бы взяла деньгами, право слово…

Это имело полный вид горячечного бреда. Когда он вернулся и открыл глаза, окружающая тьма некоторое время вокруг него казалась неодушевленной, потом возвратилось зрение, и вокруг заплясали красноватые пятна огня, потом…

— Что? — склонившееся лицо Пьетро, в свечном свете облитое фантастическими тенями, встревоженное, с всклокоченной бородой, глаза, полные тревоги, непонимания. — Что вы сказали, друг мой?

— Лучше бы взяла деньгами, эта ваша сучка, художница чувств… травить-то зачем?!

Писатель, просидевший возле его ложа неотлучно почти трое суток, ухаживавший за ним, как сиделка, с неослабным вниманием, в тоске ожидающий неизбежных признаков агонии, понял, расхохотался, сгреб больного с постели, крепко обнял того, слабого на пустой желудок и от потери крови:

— Ах, черти б вас взяли совсем… шотландское чудовище! Вы пришли в себя! Вы смеетесь — вы живы, это уж верный признак!

Хепберн отпихнул его, падая на подушки в полном изнеможении, влажный от пробившего его пота:

— Сами подите к черту, Пьетро, я буду в аду не раньше вас… а это еще кто?

Вопрос адресовался к сидящему с другой стороны постели высокому сухому старику в маленькой круглой шапочке на седой голове, в длинном бесформенном одеянии. От него на лигу веяло волшбой, востоком, тьмой, неизвестностью и, будь граф чуть более богобоязнен, сказал бы — и сатаной. На вопрос старик поклонился и отвечал не по возрасту ясным и чистым голосом:

— Моисей Бен Дауд, слуга вашей милости.

— Араб? — мутно спросил Босуэлл.

Старик покачал головой.

— Жид! — уточнил граф, и старик кивнул.

Повисла пауза, которую Пьетро, бросив взор на лицо Патрика, поспешил заполнить торопливым:

— Но он человек весьма почтенный, ученый и знающий, долго жил в Тунисе и Алжире и многое ведает в науке ядов…

— Да пусть хоть сам дьявол, если ему удастся поднять меня на ноги! — отрезал Босуэлл.

Тонкая усмешка скользнула по узким губам старика, и только в ней показались его действительные лета, долгие, как три возраста нынешнего графа.

— Благодарю за доверие, ваша милость, — молвил он, — но большую часть моей работы вы уже сделали сами. Вы и предки ваши, снабдившие вас могучим здоровьем. Отвар мальвы, отвар льняного семени окажут обволакивающее действие на поврежденные ядом оболочки органов. Кровопускание было полностью бессмысленным и только обессилило вас вдобавок к удару отравы, никогда не прибегайте к нему впредь… Истолките древесный уголь, лучше лиственных пород, и принимайте его в порошке пять дней. Затем инжир, разваренный в козьем молоке. Питать себя следует супами с большим количеством животных жиров.

Белокурый вытер рукавом сорочки пот с лица, по поводу предложенного высказался с отвращением:

— Дрянь редкая, должно быть. Ну, и когда пройдет эта слабость?

— О, как молодость тороплива, ваша милость… ведь вам повезло, что вы вообще остались в живых. Это не кантарелла и даже не сицилийская вода, иначе сегодня по вам уже служили бы поминальную службу. Вы родились в рубашке, господин граф, хвала Творцу Всемогущему — вы не допили бокал. Вы выжили, но станете с возрастом уязвимы для иных хворей, ибо такое зло не проходит бесследно для тонких органов человеческого чрева. А тот, кто поднесет вам вторую дозу этого зелья, может и вовсе отослать вашу бессмертную душу из сей скорбной юдоли.

Босуэлл кивнул, помолчал, бегло улыбнулся:

— Хвала Творцу Всемогущему, в наших краях куда более принят добрый удар даги, нежели отрава, а в ваших — я не собираюсь надолго задерживаться… Хэмиш! — МакГиллан возник, словно из-под земли. — Отправь Молота в Каннареджо, пусть найдет денег честно заплатить этому человеку…

— Не стоит беспокойства, ваша милость, — молвил Бен Дауд, останавливая жестом МакГиллана, и по устам старика вновь прошла та же вечная улыбка бессмертного, — я сберегу ноги вашего слуги и деньги своей семьи… ибо вас ссужает ими мой троюродный племянник Авраам. Мне щедро заплачено за все, что я сделал уже, и что сделаю впредь.

Левая бровь Белокурого дернулась вверх.

— И кем же? — осведомился граф, хотя и догадывался об ответе.

— Монной Фаустиной Фриули. Она велела передать вам пожелания здравия духовного и телесного, и творит молитвы о вашем выздоровлении… и, да будет позволено мне сказать, ведь я слыхал ваши самые первые слова… если бы она взялась за дело сама — уверяю вас, ваша милость, никто и никогда не догадался бы о причинах вашей кончины.