Чтение онлайн

–  Я к тебе как раз намылился, - сказал Герой России Николай Самохвальский.

–  А я к тебе.

Мы виделись уже после моего плена, на борту "Трех Святителей". Позавчера. И позавчера уже обнимались с ним.

Но в тот раз вышло как-то сумбурно, скованно, без пяти минут фальшиво.

Мне нужно было срочно облетать латаный-перелатаный "Дюрандаль". Ему - к Бабакулову, уточнить какую-то мелочь в таблице позывных и опознавательных. Да оно и понятно: ведь война. Автоматический ответчик не сработает, ошибешься в устном опознавательном - и получишь из двенадцати стволов без предупреждения.

Так у нас с Колькой дальше "привет-привет" дело в первый раз и не пошло. Наверное, это всегда так бывает - эту истину я вынес еще из опыта общения с Иссой. Когда слишком долго ждешь встречи, встреча, как правило, получается искусственной, ледяной.

Но на вторую встречу это правило не распространяется. Холод, страх, недоверие - тот ли это самый Коля Самохвальский, у которого я нагло списывал на сопромате, который носил мне поджаренную собственноручно китовую печенку, когда я лежал в госпитале с воспалением легких, который одним взглядом мог меня успокоить, обнадежить, окоротить, - они ушли. Осталась только радость.

Мы расстелили матрасы у шасси его флуггера (решили все-таки пойти "в гости" к нему, в тихий угол), распаковали продукты, чокнулись стаканчиками с гранатовым соком. Закусили разноцветными пилюлями - сеноксом (наконец-то!), витаминами, микроэлементами.

Принялись за гуляш.

И все это молча. Чувствовалось, что и я, и Коля думаем об одном и том же. А именно - о том, как бы половчее начать разговор, чтобы, с одной стороны, он не вышел душераздирающим, а с другой - пустым.

Обоим было ясно: надо что-то спросить. Но что?

"Так тебе, Колька, дали Золотую Звезду за "Балх"?" Глупо. Да и спрашивал я уже.

"Ну что, скучал по мне?" - по-девичьи как-то.

"А ты изменился... Сделался таким сдержанным, сухим... Глаза вроде как больше сделались или это просто щеки опали?" - вот так сказать можно. Тем более что применительно к Коле это чистейшая правда. Глаза его, раньше ясные, водянистые, задумчивые, теперь вроде как светились изнутри черным огнем, словно бы ожили. И сдержанным он стал, и сухим.

Но только... Может, самому Коле эти перемены не в радость? Может, не хочется ему думать о той цене, которую заплатил он за то, чтобы измениться.

"А помнишь, как мы с тобой..." Вроде бы нормально. Но ведь именно так всегда и начинаются разговоры старых товарищей в фильмах про войну.

Когда пауза стала вызывающей, я наконец выдавил:

–  Давно не виделись, Коля...

–  Давно, Саша.

–  Я очень боялся за тебя.

–  А я, думаешь, нет? Когда через муромских посредников подтвердилась информация, что ты находишься в плену, я себе места не находил от радости. Коля улыбнулся. Улыбка его была усталой, пасмурной, но все-таки настоящей. Честно говоря, первое время народ был уверен, что ты погиб. Но я не верил.

Я кивнул. Так все всегда говорят, что "не верили". Хотя на самом деле просто "не хотели верить". От Коли, похоже, мое сомнение не укрылось.

–  Думаешь, вру? Если бы так! Я тебе даже письма писал.

–  Письма?

–  Да, самые настоящие. Бумажные письма.

Я аж присвистнул. Бумажные письма... Мама моя дорогая!

Свое последнее бумажное письмо я получил лет десять назад. Да и было это никакое не письмо, а просто открытка от одноклассницы. "С днем рождения!" На открытке чванился заяц с огромной задницей и галстуком-бабочкой на мохнатой грудке. Заяц держал в лапах яркий букет несусветных цветов наподобие ромашек.

Как сейчас помню: пришла эта открытка от некрасивой девочки по имени Таиса. Она очень хотела, чтобы ее поздравление обрадовало меня и, возможно, открыло новую страницу в наших отношениях. Куда там! Я был глух как пень, я в гробу видел "отношения" с Таисой, и я выбросил открытку с зайцем, едва скользнув взглядом по старательно выведенным строкам...

–  После рейда к Фелиции меня поощрили отпуском, - продолжил Коля, подливая себе минералки.
– Рванул на Землю! Был в реабилитационном центре на Байкале. Красотища там, скажу я тебе... Ну да речь не о ней. Там, на Байкале, я много думал. О том, что случилось со мной. Все время гадал, что там происходит с тобой... Даже мысленно с тобой разговаривал, представляешь?

–  Представляю, - сказал я. (Сколько раз я мысленно разговаривал с Иссой?) - И что же ты мне говорил?

–  Да всякую ерунду, если честно, - хохотнул Коля.

–  Неужели только ерунду?

–  Не только... Я, например, рассказывал тебе про свою вынужденную на Фелиции. О том, что было потом. Даже как мне вручали Золотую Звезду описывал...

–  Так давай их, эти твои письма! Прочту теперь!
– решительно потребовал я.

–  Как это - "давай"? Я их по-честному отправил, - скромно сказал Коля.

На мгновение на его лице появилось до боли знакомое мне по Академии выражение снисходительного недоумения. Вот спрашивает его строгий препод по аэродинамике: "А вы, Самохвальский, какую из четырех тем выбрали себе для углубленного самостоятельного изучения?" А он, с таким вот просветленно-вопросительным выражением, и заявляет: "Как это какую? Я ведь написал уже, что решил взять все четыре".

–  Отправил? Но куда?
– Мое недоумение тоже было искренним. Разве что совершенно не "просветленным", тут мне до Коли было далеко.
– На деревню дедушке?

Собственно, для удивления у меня имелись основания. Дело в том, что последним моим постоянным адресом была казарма Северной Военно-Космической Академии. Архангельская квартира, в которой я жил до поступления, принадлежала, согласно документам, пропащей сестре моей Полине. И эта квартира уже два года как была продана (я даже помню, на мой счет поступали какие-то деньги - доля Полины)...

–  Как это - "куда"? Господину Ричарду Пушкину. Город Симферополь, улица Нуреева, девяносто, строение три, комната четырнадцать, - отчеканил Коля. Память у него была по-прежнему феноменальной. Помнить такую несусветно полезную информацию после тех огненных адов, через которые довелось ему пройти, после "Атур-Гушнаспа" и охоты на ракетные мониторы...

–  Что? Улица Нуреева? Ты что, послал эти письма моему папе? В Симферопольский театр музкомедии?
– переспросил я, не веря своим ушам.

–  А что мне было делать? Посылать письма в общежитие?
– спокойно парировал Коля.
– Больше никаких адресов Александра Пушкина мне, как я ни искал, найти не удалось... Да и что в этом плохого - ты же с ним иногда видишься, ведь так?

–  Ну... случается иногда, - уныло промямлил я.

–  Тогда чего ты переживаешь? Отдаст он тебе твои письма. Никуда не денется...