Чтение онлайн

— Нет, так просто ты от меня не избавишься, — с самым самодовольным видом заявил Глеб, устраиваясь на диване поудобнее.

Настя тяжело вздохнула, но не ушла.

В ход пошли аргументы из разряда:

— Настя, ты посмотри, какой трагичный главный герой! Он ведь почти как я!

— Глеб, у него погибла вся семья, его воспитали волки, а в финале он жертвует собой ради спасения мира. А ты просто очень любишь эффектно заходить в помещение.

— Лишние подробности, — отмахнулся он. — Тогда берём вот этот боевик.

— Глеб.

— Окей, а этот?

— Глеб.

— Ладно, ладно, без жертвенности и волков.

В конце концов, они сошлись на нейтральном варианте — фильме, который не заставлял его мучиться от скуки, а её — страдать от переизбытка взрывов и ненужного пафоса.

Просмотр фильма из легкой беседы с саркастическими комментариями быстро перерос в полноценную дискуссию. Настя и Глеб азартно спорили, выясняя, где в этом фильме логика, кто из персонажей тупее и зачем сценаристам понадобилось вводить сцену, не имеющую ни малейшего смысла.

— Ну скажи мне честно, вот если бы ты была в таком доме, в котором каждую ночь слышатся странные звуки, ты бы пошла в подвал в одной майке и с телефонным фонариком? — Глеб сжал переносицу, глядя на экран с выражением глубокой скорби.

— Конечно нет, — пожала плечами Настя. — Я бы уехала в другую страну, сменила имя и начала новую жизнь.

— Вот! — он ткнул пальцем в экран, где героиня, естественно, уже спускалась в подвал. — А она идёт! Специально, чтобы её прирезали!

— Ну, ты же понимаешь, что тогда фильм закончился бы через двадцать минут?

— И что? Лучше бы вообще не начинался.

Спор длился ещё минут двадцать, прежде чем Глеб вдруг заметил, что Настя подозрительно затихла и не реагирует на его сверх смешные комментарии.

Он повернул голову.

Она спала.

Глаза закрыты, дыхание ровное, губы чуть приоткрыты. Её тело расслабилось, будто всё напряжение дня наконец-то ушло, оставляя её в этой редкой, хрупкой тишине.

Глеб задержал взгляд.

Тихо. Спокойно. Совершенно безмятежно.

Он вдруг понял, что ещё не видел эту "взрослую" Настю вот такой. Обычно она была сосредоточенной, собранной, полной внутреннего напряжения. Даже когда она смеялась, в ней всегда чувствовалась эта невидимая струна, натянутая где-то в глубине души. А сейчас — ничего. Только усталость и доверие, выраженное в том, что она позволила себе уснуть рядом с ним.

Глеб медленно, осторожно, чтобы не разбудить, протянул руку, подхватил плед и накрыл её.

Затем, уже не раздумывая, мягко подтянул её ближе.

Она во сне шевельнулась, едва заметно, словно почувствовав его тепло, и инстинктивно прижалась к нему, утонув в нём, как когда-то давно, когда они могли засыпать вот так, после длинного дня, забравшись с ногами на чей-то диван или на старый ковер, уставшие, но счастливые.

Он чувствовал её дыхание, слышал её тихий, ровный вдох, ощущал, как её тело будто подстраивается под него, находя естественный, идеальный для него изгиб.

И в этот момент он вдруг понял, как отчаянно ему этого не хватало.

Не просто этой близости.

Не просто её рядом.

А вот этого чувства.

Того самого, которое заставляло верить, что даже в этом хаосе, среди грязи, лжи и опасности, есть место чему-то простому. Тёплому. Настоящему.

Случившееся с отцом определённо задело в нём что-то большее, чем он хотел признать. Он осознавал, что тянется к этому моменту. К этому вечеру. К этому странному, почти вырванному у реальности ощущению, что всё в порядке.

Хотя он знал — ничего не в порядке.

Мир за пределами этих стен не собирался давать ему право расслабиться.

Но сейчас…

Сейчас он просто позволил себе сделать вид, что всё иначе.

И что у него есть этот момент.

И что, возможно, он будет у него снова.

День выдался особенно важным — крестины Славика, сына Полины и Сергея, были событием, к которому Настя готовилась с особой тщательностью. Она не была человеком, склонным к сентиментальности, но роль крестной матери, которую ей доверили, ощущалась чем-то значительным.

Собираясь в спальне, Настя внимательно осматривала себя в зеркале. Закрытое платье нежного бежевого оттенка, украшенное тонким кружевом, подчеркивало её утонченность и хрупкость. В руках она держала кружевной шарфик в тон платью, который должна будет накинуть на голову перед входом в храм. Образ был непривычно мягким, женственным, почти воздушным. Она привыкла видеть себя иначе — в удобной одежде, строгой и лаконичной, без излишеств. Но сегодня ей хотелось соответствовать моменту.

Она была так сосредоточена на своем отражении, что не сразу услышала, как за её спиной скрипнула дверь.

— Надо заранее предупреждать о том, что ты собираешься так выглядеть, — голос Глеба, обычно насмешливый, на этот раз был… озадаченным.

Настя повернулась к нему и увидела, как он стоит в дверном проёме, слегка прислонившись к косяку. Его взгляд внимательно скользил по ней, оценивая детали. Но на этот раз в его глазах не было ни привычной иронии, ни издёвки — только откровенное восхищение, которое он даже не пытался скрыть.

Настя в своём закрытом, но удивительно женственном платье выглядела совсем не так, как он привык. Бежевое кружево мягко ложилось на кожу, подчёркивая изящество хрупких запястий, тонкость линии ключиц, плавные, удивительно гармоничные изгибы фигуры. В этом образе не было ни намёка на излишнюю откровенность, но именно в этом и крылась его притягательность — в деликатности, в ненавязчивой утончённости, в мягком свете, которым она словно бы сама светилась.

— И как я выгляжу? — спросила она, склонив голову набок.

Глеб медленно провёл по ней глазами, будто задерживаясь на каждой детали.

— Как героиня английского романа — та, что не знает, насколько она прекрасна, пока главный герой в неё не влюбляется, — сказал он, наконец.

Настя моргнула.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. — Он качнул головой. — Я ожидал чего угодно, но не этого. Ты… мягче, чем я привык.

Она слабо улыбнулась.

— Я могу надеть белый халат, если тебе так станет легче.

— Не вздумай, — быстро отозвался он, а потом добавил уже тише, чуть сжав губы: — Ты очень красивая, Настя.

Она не сразу нашлась с ответом. От его тона по спине пробежала лёгкая дрожь — почти незаметная, но ощутимая. Как электрический разряд, на долю секунды касающийся кожи.

На мгновение в комнате повисла странная тишина. Она была другой. Натянутой. Будто в ней пряталось что-то, что ни один из них не решался озвучить.

Настя уже собиралась сказать что-то колкое, перевести разговор в привычное русло подначек и сарказма, но он вдруг добавил: