Чтение онлайн

Дом отца Глеба.

Огромная трёхкомнатная квартира с высоченными потолками, лепниной и тяжёлыми шторами, с широкими подоконниками, на которых они когда-то сидели, болтая ногами, бесконечно обсуждая всё на свете — от глупых сплетен одноклассников до серьёзных жизненных планов, которые тогда казались такими очевидными и простыми. Именно там они смеялись до слёз, валяясь на огромном кожаном диване в гостиной, доедая заказанную ночью пиццу. Именно там, в тени полуприкрытых штор, в мягком свете старинных бра, Глеб впервые поцеловал её.

Она помнила этот момент до мельчайших деталей.

Как он смотрел на неё, лениво, чуть насмешливо, но в глазах таилась та самая искра, от которой у неё подкосились ноги. Как он медленно наклонился, не спрашивая, не уточняя, просто взял и сделал это. И как всё внутри неё дрогнуло, как её сердце забилось так, будто стремилось вырваться из клетки ребер. Это был её первый настоящий поцелуй. Первый, осмысленный, не случайный, не неловкий, а завораживающий, окутанный тёплой тишиной старой квартиры и лёгким ароматом кофе и дорогого табака, которым всегда пах дом Виктора Васильевича.

Настя резко сжала пальцы, будто пытаясь физически перехватить поток воспоминаний, который нахлынул слишком внезапно, слишком ярко. Нет. Не сейчас. Она врач, серьёзный, взрослый человек, а не шестнадцатилетняя девчонка, у которой сердце выпрыгивает из груди от одного взгляда. Ей не место в этих воспоминаниях. Сейчас важно другое.

Глеб вёл машину расслабленно, одной рукой, но она знала, что даже в этом его мнимом спокойствии таится внимательность, привычка контролировать всё вокруг. Он смотрел на дорогу, но чувствовал её, чувствовал её тишину, её затянувшееся молчание.

— Ты в порядке? — вдруг спросил он, не отрывая глаз от дороги.

Голос его был низким, спокойным, но в нём скользнула нотка едва уловимой заботы. Она всегда умела различать оттенки в его голосе. Когда он насмехался, когда был доволен, когда злился или когда пытался что-то скрыть. И сейчас в его тоне было именно это — попытка спрятать тревогу под нарочитой лёгкостью.

Настя одёрнула себя, выпрямилась, сцепила пальцы на коленях.

— Конечно. Просто странно возвращаться.

Глеб слегка кивнул, но больше ничего не сказал. Он никогда не был из тех, кто расспрашивает. Он и так всё понимал.

Машина плавно въехала на знакомый им с детства двор. В груди всё сильнее разливалось чувство тревожного ожидания. Настя посмотрела на серый фасад дома, на те самые окна, за которыми когда-то было столько света, жизни, уюта.

Когда они вошли в квартиру, первой пришла мысль, что у её детства теперь нет дома.

Настя замерла на пороге, сжав ладони в кулаки. Перед ней была не просто разгромленная квартира — перед ней были руины, со следами чужой злобы, хаоса и боли, в которые превратили когда-то родное пространство. Этот дом, эта квартира, стены, что хранили их юность, весёлые споры, детские тайны и надежды, теперь выглядели безжизненными. Всё, что казалось неизменным, всё, что должно было оставаться неподвластным времени, исчезло, превратилось в пустую оболочку.

Где-то на задворках сознания всплыли воспоминания: Виктор Васильевич, сидящий в кресле, его добродушный хрипловатый смех, негромкое позвякивание чашечки с чаем, бесконечные разговоры, в которых Глеб всегда старался доказать свою правоту, иронично поддевая отца, а она, Настя, сидела рядом и впитывала каждое слово, восхищённая их умением спорить и оставаться близкими.

Теперь в этой комнате был только холод. Только пустота.

Она сделала несколько шагов внутрь, словно ступала по льду. Ей казалось, что в этом пространстве нельзя громко дышать, нельзя торопиться. Полумрак, застывший в воздухе, казался вязким, удушающим, заполняющим каждую щель. Квартира больше не пахла кофе, книгами, древесными нотками старой мебели. Теперь здесь пахло застоем, пылью и чем-то ещё — чем-то металлическим, едва уловимым, но пронзающим до глубины.

Глеб шагнул следом, его присутствие ощущалось физически, как напряжённый сгусток эмоций, не нашедший выхода. Он молчал. Слишком спокойно, слишком бесстрастно, но это молчание было обманчивым. Настя знала его слишком хорошо, чтобы не видеть, как до боли сжаты его кулаки, как побелели суставы, как жилка на шее выдаёт бешеный пульс, никак не совпадающий с его внешним спокойствием.

Она скользнула взглядом по гостиной и почувствовала, как что-то внутри сжалось, будто в желудке вдруг образовался тяжёлый ком. Ей казалось, что здесь не просто искали что-то ценное, а словно хотели уничтожить саму память о прежней жизни.

Шикарная мебель выглядела так, будто через неё прошёл ураган. Огромный, некогда элегантный диван, на котором они столько раз валялись, засыпая перед телевизором, теперь был разодран в клочья, его внутренности торчали наружу, словно вспоротый живот раненого зверя. Подушки валялись на полу, разметанные, грязные. По тёмному паркету тянулись неясные полосы, будто здесь кого-то волокли.

Настя инстинктивно перевела взгляд на ковёр.

И застыла.

Бурые, засохшие пятна в центре комнаты.

Она понимала, что именно здесь избивали Виктора Васильевича до полусмерти. Но видеть это… Видеть это воочию было совершенно другим. Это делало всё реальным. Больным, осязаемым. Как удар в грудь, от которого перехватывает дыхание.

Она выдохнула, чтобы не позволить себе сломаться, но взгляд снова и снова возвращался к этим пятнам.

Глеб стоял рядом. Безмолвно. Почти неподвижно. Почти спокойно.

Почти.

Но Настя знала. Она знала, что внутри него бушует ярость. Она знала, что за этой неподвижностью скрывается желание разорвать тех, кто сделал это, на части. Его плечи были напряжены, дыхание чуть сбивалось, губы сжаты в тонкую линию.

— Глеб… — тихо позвала она.

Он не ответил. Только сдвинулся с места, шагнул дальше в комнату, присел на корточки и медленно провёл пальцами по полу рядом с пятнами.

Его пальцы дрогнули.

Всего на долю секунды.

Затем он резко сжал кулак, медленно выдохнул и поднялся.

— Всё ценное вынесли, — хрипло произнёс он, проходя вглубь квартиры.

Настя двинулась за ним. Книжные полки, когда-то забитые до отказа редкими изданиями, теперь зияли пустотой. Картины исчезли. Антикварные часы, висевшие на стене — сняты. Исчезли все документы, все фотографии, всё, что могло хоть как-то напоминать о том, что здесь когда-то жили эти замечательные люди.

Какая-то тварь даже вырвала страницы из книг.

Настя медленно опустилась на корточки, подняла одну из них. Книга была старая, с тёмной, потрёпанной обложкой, её уголки истёрлись от времени и прикосновений. Она пахла пылью, кожей и чем-то ещё — чем-то металлическим, чем-то тягучим, прилипшим к страницам. Настя перевернула её в руках и заметила: на бумаге проступали тёмные пятна. Они въелись в волокна, оставляя неровные, размытые следы, как будто кто-то хватал книгу окровавленными пальцами.