Чтение онлайн

— Да нет, нет, оставили меня, в смысле…

— Ах, ну ничего! Не расстраивайся! К зеркалу подойди, улыбнись широко-широко и скажи: «Я самый хороший, я самый любимый!». Всё! Мне пора!

— Ма… — Бальтазар только и успел неловко раскрыть рот, когда так и не взглянувшая на него мать исчезла вверху, направляясь к младшей части их бесспорно обширной семьи. — …ма…

Тут же в голове парня всплыло изображение собственного нелепого, будто немного обвисшего лица с одной нависшей от природы бровью, чуть выпученными глазами и приоткрытым ртом. Как умственно отсталый какой-то, который не может пока что управляться даже с мышцами на собственном лице. Бальтазар ненавидел самого себя в такие моменты. Ненавидел свой страх, который он ощущал каждый раз, когда пытался поговорить с родителями. В такие моменты он ощущал себя маленьким, горбатым карикатурным старичком, испепеляющимся высокомерным взглядом выпрямившего спину и принявшего сразу деловой вид родителя, который он принял сразу после того, как его незадачливый сын дрожащим голосом обратился к нему. Глупо и нелепо? Возможно… Эти ситуации в принципе сложно описать словами. Почему он их так боится? Потому что он не чувствует связи с этими людьми, которые каким-то неведанным образом замешаны в его появлении на свет.

Они — это пастухи, в обязанность которых входит периодически пасти отведенную каждому из них группку овец. Матери — младшую, отцу — старшую. Возможно, это одна из причин, почему мама особо не вмешивается в жизнь своих детей, которым перемахнуло уже за пятнадцать. А хотя… Бальтазара было сложно отнести к «старшим», он был как бы «серединным». Еще слишком мал для «охоты на кабана», но уже и не слишком-то подходит для того, чтобы бегать по лугу и рассматривать улиток. В любом случае, жизнь старших детей для мамы была закрытым миром. Ею, по крайней мере, по задумке, должен был распоряжаться король-отец. Но, как можно было догадаться, всё сводилось лишь к катаниям на лошадях по выходным и таким вот редким охотам. В остальное же время более рослая половина царской детворы была предоставлена сама себе. И они особо-то времени не теряли, вволю наслаждаясь всеми сомнительными радостями жизни, зная, что заботливые мамочка с папой их вытащат даже из самой поганой передряги и даже слова не скажут, максимум просто пожурят.

Бальтазара это раздражало. Почему тогда он после каждой отсчитки за проступок чувствует себя как в грязь опущенный? Почему родители относятся к проступкам остальных братьев и сестёр с каким-то юмором и добротой, относясь к ним как к хорошим друзьям, с которыми можно вволю поговорить, а ему будто одолжение делают? Они разве этого не видят? Неужели они не видят, что он не глупый, а просто не уверен в себе? Неужели они не понимают, что он не хуже остальных? Неужели они не видят, что каждый раз в их присутствии он сидит будто на иглах? Что они просто разговаривают немного на разных языках? Что он безмерно уважает их и хочет быть любимым? Что он достоин этого? Что он хочет стать чем-то особенным для них?

Что ж… На последнем можно и остановиться, так как в тот день Бальтазар в своём раздавленном состоянии всё-таки решился осуществить это намерение: запомниться своим родным надолго. И помогло ему в этом одно его пусть и не особо значительное, но всё-таки интересное изобретение. Представляло оно из себя прибор, способный стрелять маленькими железными пульками по велению одного лишь нажатия на механический крючок. Правда запах потом стоял от одного лишь выстрела не слишком приятный, да и звук был громогласный, но это уже мелочи.

К вечеру Бальтазар вернулся с семьёй домой, наведался в свою мастерскую, забрал этот чудо-прибор, вышел с ним во двор (приборчик компактно помещался в ладони, и, если прижать руки к бедрам, его было почти не видно), зашел в старый сарай, где слуги обычно хранили всякую садовую утварь, и выстрелил. В себя. В живот. Два раза. Причём очень даже звучно. Перепуганные вороны, которые от этого несчастия чуть не словили инфаркт, это с легкостью могут подтвердить.

Бог один лишь ведает, чем это всё закончилось бы, если бы в тот день к царской чете не наведывался под конец дня Зигмунд со своим верным спутником — сапсаном Гором. Последний, к слову, и принёс своему хозяину срочный отсчет о том, что это был за странный звук снаружи замка, да и очень даже вовремя, так как уже успевшие к моменту прихода чародея на место происшествия поднакопиться слуги вряд ли в ближайшее время смогли бы выйти из ступора и что-то предпринять. Надо отметить, что у Зигмунда с самого детства было феноменальное самообладание, — военные корни поспособствовали, не иначе, — но когда великан увидал скрючившегося на полу в луже собственной крови Бальтазара — у Зига перехватило дыхание. Тут же твердый голос выдал приказ дюжине ошалевших людей готовить кровать, нести воду и звать врача. Пока вокруг, словно стая перепуганных мух, носились люди, выполняя данные им указания, Зигмунд отчаянно держал в сознании истекающего кровью юношу, и попутно пытался у него выяснить, сколько раз он в себя выстрелил.

Пули были извлечены еще до прихода врачебной помощи (не без помощи легкой магической руки, конечно же), рана была обработана и всё утихомирилось.

Спустя час после начала всей этой суматохи, проводив добрым словом медика, Зигмунд, на пару со своим пернатым спутником, прильнули к дверному косяку спальни чуть не убившего себя недавно принца.

В комнате горела одна лишь лампадка, в теплом свете маленького огонька виднелась расправленная кровать, на которой лежал собственно сам пострадавший с перебинтованным торсом, а возле кровати сидела королева и, сложив руки на коленях, размеренным тоном говорила:

— И что это тебе принесло? Что ты этим добился? Хотел привлечь к себе внимание? Так поступают лишь эгоисты, Бальтазар. Ты у нас эгоист? — Бальтазар тем временем, чуть приоткрыв рот, что делало его похожим на трехлетнего ребенка, безмолвно кивал в такт словам матери. — И еще эти твои замашки… Вот и лезет к тебе в голову всякая дурь, потому что занимаешься всякой ерундой. Это только сейчас это всё чем-то важным кажется, пойми наконец! Ну вот зачем, зачем тебе всё это? Лучше бы чем-то по-настоящему полезным занялся… Да хоть, вон, твоё рисование! Вот только не эти все темны-претёмные, а что-нибудь светленькое, веселое, пейзажи какие-нибудь… Вот мне всегда нравились пейзажи, без человечков. Ну?

— Ну, я просто… — Бальтазар опять начал запинаться. — Я не то что это… Я просто хотел… Я даже не знаю, как объяснить… Мне было плохо, понимаешь?

— Тебе? Плохо? Милый мой! Кое-где люди не доедают, а ему плохо! Надо учиться терпеть, понимаешь? Вокруг тебя тоже люди, надо к ним относиться с пониманием.

— Я понимаю это, просто… Понимаешь, всё как-то навалилось… Я сам не знаю, что на меня нашло… Как-то секундно всё осуществилось, не смог сдержаться…

— Ну, тогда учись сдерживаться! Чай не три годика тебе. На следующей неделе сколько? Семнадцать? Семнадцать лет уже! — Говоря это, мама театрально пожимала плечами и покачивала с бока на бок головой, а на её наголо выбритом лице с голым лбом красовались два широко выпученных глаза и маленькая улыбочка. Создавалось такое впечатление, будто она разговаривает с каким-то дурачком.

— В общем — всё. — Начала подводить итог мама. — Раз ты у нас такой вселенский страдалец — найдём тебе какое-нибудь занятие, чтобы меньше страдать времени было.

С этими словами она встала с придвинутой к кровати табуретки, выпрямилась и как ни в чём не бывало направилась к двери.

— Мам!.. — Всё-таки вымолвил в последний момент будто нарочно слипшимися губами. Мать среагировала и обернулась. В очередной раз Бальтазар попытался сосредоточиться и наконец-то связать всё то, что не одну сотню раз проговаривал про себя, и вывалить всё это наружу, но не смог. Опять. Да и мама была явно не настроена сейчас на такие сентиментальные беседы.

После очередного неловкого молчания, королева с гордо поднятой головой вышла из комнаты и оказалась в коридоре, где уже несколько минут Зигмунд с сидевшим у него на плече сапсаном смиренно ждали возможности зайти к неудавшемуся самоубийце.

— Господин Зигмунд. — Это прозвучало именно в тот момент, когда великан уже собирался, нагнувшись, войти в дверной проём. Зиг остановился, обернулся и, уловив гордый и деловой взгляд сложившей ладони друг на друга королевы, тоже выпрямился и посмотрел на неё.

— Это была последняя капля, господин Зигмунд. — Начала всё тем же тоном правительница. — Нам, знаете ли, такие потрясения совершенно ни к чему.

— При всём к вам уважении, Ваше превосходительство, но я здесь при чём? — Размеренно задал вопрос Зигмунд.

— А вы будто бы не поняли. — Пролепетала королева, театрально выпучив глаза и покачивая наклонённой на бок головой. — Зигмунд, нам не нравится, как вы влияете на нашего сына.

— Прошу заметить, я не подстрекал его к этому, и я в шоке не меньше вашего.