Чтение онлайн

По дороге Кевин успел переодеть плащ правильно — багровый цвет стыда был ему к лицу. — Это приют Священного Копытца?

— Вот не знает, куда стучит, а все равно стучит! Вестимо, он самый. Только нетути у нас места, можешь тащить свою девку туда, где нашел.

— Слушай, чучело, — рявкнул Кевин, без особой, впрочем, злобы. Таким старухам полагалось походить нравом на исчадия ада. Это к ним шло. — У меня письмо для твоей хозяйки от большого человека, и вы обе горько пожалеете, если она его не прочтет.

Старуха пожевала губами. — Для госпожи Бероэ?

Кевин глянул на летящие буквы, красивым почерком выведенные в верхнем правом углу сложенного листа. — Да, для этой самой.

— Давай его сюда, — Меж прутьев просунулась рука, костлявые пальцы готовы схватить письмо.

Кевин сграбастал тощее запястье, казавшееся хрупким, как птичья шея. — Открой дверь другой клешней, или я сломаю эту, — объяснил он.

— Ах ты, паскудник! — Старуха дернулась, но не тут-то было. — На по…

Прежде чем она успела набрать в грудь воздуха, он усилил хватку, и карга сморщилась от боли.

— Быть тебе под арестом… — прошипела она сквозь остатки зубов.

Кевин покосился на девчонку. Та наблюдала за происходящим с полным равнодушием. — Я — Ищейка. Мы сами всех арестовываем, а нас — никто.

Это показалось старухе достаточно убедительным, и она принялась ковыряться с ключами. Впрочем, дух ее не был сломлен. — Ну погоди, паршивец. Попробуй только стянуть тут чего — у мужа нашей госпожи большие связи!

Вроде любовника супруги, полагаю, сказал себе Кевин. Когда твоей жене пишет Филип Картмор, это плохой знак.

— Я — Ищейка, — напомнил он старухе. — Наша работа — ловить тех, кто крадет, а не воровать самим.

Ответом ему стало выразительное "Ха!"

Решетка скрипнула, открываясь. А потом пришлось плестись, приноравливаясь к шагу старой ведьмы, снова слушать шарканье подметок по камню.

Они прошли во внутренний двор, к бледному свету увядающего дня, расчертившему плиты под ногами тонкими тенями деревьев.

Старуха погрозила на прощанье когтистым пальцем: — Чтоб отсюда ни ногой! — И потирая то поясницу, то запястье, принялась карабкаться по лестнице, что вела со двора на портик, под сень нависавшего над ним второго этажа.

Грасс покосился на спутницу. Девчонка смотрела по сторонам без особого интереса, равнодушными пустыми глазами. Ей должно бы понравиться то, что она увидела: и ей, и местным воспитанницам повезло. Сиротки жили в настоящем особняке, пусть старомодном и не блещущем новизной отделки, — всяко получше той развалюхи, что делили с крысами дружки девчонки.

Мощные стены из камня песочного цвета, потемневшие от времени оконные рамы… На медальонах различим полустертый барельеф — розы, эмблема Картморов. Это здание им, что ли, принадлежит?..

В окне второго этажа Кевин заметил детскую мордашку — за ними наблюдали. Она тут же исчезла, стоило ему поднять голову, и теперь там виднелись лишь нарядные светлые занавеси, подвязанные каким-то хитроумным способом.

Просторный прямоугольный двор, где приходилось ждать, хорошо подходил для прогулок. Летом здесь наверняка можно было чудесно проводить время, укрываясь среди зелени от городской жары. Сейчас, глубокой осенью, все вокруг наводило меланхолию: розовые кусты, лишенные роз, деревья, теряющие листья, каменная чаша фонтана без воды, унылая, как пустая ладонь попрошайки.

— Тут тебя заставят вкалывать, пока руки не отвалятся, — пообещал Кевин девчонке. — Без дела сидеть не позволят.

Девчонка снова заморгала. — Так я дома работаю. Стираю, драю полы, готовлю, как все. А так-то я почти что швея. Моя мать была белошвейка, а шить умела все, она и меня научила. Только игл хороших у меня нет, все не купить. У мамы их было много, для разных тканей и разных видов работы, да только они мне не достались. Когда в наш дом пришли солдаты, они натыкали их в куски хлеба и заставили ее проглотить. Мама потом умерла, а иголки так в ней и остались. Ежели у них тут есть, так я шить смогу.

Кевин повернулся к ней. — А тебя почему не убили?

— Да я у тетки была, в деревне, — все с тем же спокойствием пояснила она. — Тетка потом померзла, когда за хворостом ходила, а меня забрали к себе Эллис и остальные.

— Я думал, ты дочь какой-то ведьмы.

Это ее удивило. — Ведьмы? Почему — ведьмы?

— Ну, ты-то почти что ведьма. Прорицательница. Вещаешь тут будущее.

Девчонка имела наглость пожать щуплыми плечами. — Я просто знаю, что моим друзьям грозит опасность.

— Лучше бы ты знала, что было в прошлом. Кто убил Тристана.

— Так я знаю.

— Ну да, Алый Человек, — с отвращением повторил Кевин. — Много от тебя толку.

Послышался стук торопливых шагов. Наконец-то.

Кевин повернулся к открытой галерее — и ему показалось, что реальность бледного вечера пошла трещинами, а сквозь них заструились призраки.

По ступеням крыльца к нему спускалась фигура в черном. Женщина, темные волосы короной уложены вокруг головы, а игра света на лице…

Мгновение он таращился на нее как идиот, как последний болван.

— Господин Грасс, это вы, я ведь не обозналась? — немного застенчивая улыбка тронула губы Гвен. Она смотрела на него так, словно была рада видеть, и как будто с ожиданием. Он забыл, какие у нее теплые глаза, светло-карие, с темным ободком вокруг ириса.

Гвен сама ответила на свой вопрос: — Нет, не обозналась. Моя добрая Аста сказала, что вы хотели видеть патронессу?

— У меня письмо к госпоже Бероэ, от… — начал Кевин, дивясь злобным играм судьбы. А потом до него дошло, и к горлу подкатила едкая желчь, как от удара в живот. Вот подонок!

Как в полусне, он потянул руку за письмом — и замер. Произнести это имя при ней, бросить в лицо? Впрочем — новая мысль помогла стряхнуть оцепенение — быть может, она обрадуется письму? А в небрежно начертанных строках — ласковые слова: птичка, рыбка, мышка, что там еще за пошлятину пишут женщинам, с которыми делят постель. Может, Филип хотел бросить их связь ему в лицо? Раньше Кевину в голову не приходило, что Гвен может стать для того чем-то большим, чем минутное развлечение.

В таком случае Картмор сильно просчитался. Кевину нет дела до любовниц Филипа. Тем более — до девчонки, с которой болтал о книгах там, в другой жизни, когда был непроходимым болваном. Пусть милуются, обжимаются и изменяют друг другу, сколько влезет.