Чтение онлайн

Филипу недолго пришлось ждать в одиночестве. Вместе с первыми лучами тусклого октябрьского солнца на набережной появился скромный портшез леди Эвелины. Его плотно задернутые занавеси имели бледно-голубой цвет Делионов, но герба на них не было, как и на ливреях носильщиков. Мать Фрэнка кротко повиновалась воле своих любезных родственников, предпочитавших иметь как можно меньше общего с такой ужасной грешницей и ее зачатым вне брака сыном.

Леди Эвелине тоже не сиделось на месте. Когда Филип поспешил к портшезу, чтобы засвидетельствовать свое почтение, пожилая дама уже выходила ему навстречу, опираясь на локоть слуги. — Здравствуйте, милый Филип, — Она всегда улыбалась так, будто просила за что-то прощения, и всегда оставались печальными ее большие голубые глаза.

Он поцеловал мягкую пухлую ручку, слабо пахнущую лавандой.

Время оказалось к леди Делион не более милосердно, чем общество. Она лишь несколько лет как перешла рубеж сорокалетия, но когда Филип впервые увидел ее два года назад, пышные волосы леди были уже седыми. Приятное круглое лицо, с паутинкой мелких морщинок у глаз и рта, казалось лицом пожилой женщины. Легкая полнота придавала невысокой фигуре плавные очертания. Милая и мягкая, как сдобная булочка, так определил ее для себя Филип, — конечно, булочка аристократическая, с цукатами и в сахарной пудре. Живя в уединении, леди Делион сохранила безупречные, но немного старомодные манеры времен своей молодости.

Они стали ждать вместе. Филип пробовал поддерживать легкую беседу, но леди Эвелина, всегда такая вежливая, с явным усилием заставляла себя его слушать, и он замолк. На самом деле, его сейчас тоже не привлекала пустая светская болтовня.

Взгляд женщины был неотрывно устремлен на крепость; она стояла, подавшись вперед, будто готовая в любой миг броситься к ее вратам по свинцовым водам. Леди Эвелина едва ли шевельнулась за тот час, что они провели в ожидании. Филипу уже казалось, что она забыла о его присутствии, когда женщина прошептала: — Милый Филип, мне просто не верится… — Она сжала его руку, голубые глаза мерцали влагой.

Ему тоже не верилось. Не верилось, что Фрэнк столько времени проторчал запертым в этой каменной клетке.

С берега, на котором они стояли, виднелись четыре из восьми круглых башен Скардаг и доминировавший над ними донжон. По внутренней крепостной стене, ощетинившейся зубцами, неторопливо прохаживался часовой. Из амбразур, как из пустых глазниц, смотрела тьма.

Строители древности, возводившие крепость для защиты водного пути, знали секреты, забытые современниками, — и, глядя на Скардаг, чудилось, что они умели плавить камень и лепить из него, как из воска. Башни Скардаг были оплывшими свечами, изогнувшимися от жара, подагрическими пальцами, воздетыми к небу. Стены, гладкие, без видимых швов, будто выросли из скалистого острова, в который уходили корнями, и казались с ним единым целым. Их мягкие изгибы напоминали складки тяжелой ткани.

Подъемный мост, по которому в крепость проезжали телеги, груженые провиантом, и глухо закрытые кареты с осужденными, был сейчас поднят. Невдалеке, привязанные к столбику, подскакивали на волнах две лодки.

Филип не раз ступал на этот мост с тех пор, как здесь оказался его друг. Мысленно, он вновь прошел по нему под высоким сводом ворот, навстречу Фрэнку. Сначала в первый, широкий двор, где всегда бурлила жизнь: разгружали повозки, поили лошадей в фонтане-поилке, чинили утварь. Во второй, где в хорошую погоду грелись на солнышке и резались в карты солдаты гарнизона. И дальше — через узкую арку рядом с громадой донжона, темный проход, за которым открывался последний двор, маленький и голый, куда выводили на прогулку наиболее везучих из заключенных. Здесь не на чем было остановиться глазу — только давящие своею тяжестью мрачные стены, — и взгляд, не найдя нигде отдохновения, устремлялся наверх, к небесам. Снизу виднелся лишь небольшой их лоскут, заключенный в неправильный прямоугольник темных крыш, но никогда небо не казалось Филипу столь бездонным и манящим, как когда он смотрел на него с тюремного двора или сквозь узкую бойницу в камере Фрэнка.

Время сейчас тянулось для него бесконечно, как для узника. Филип слушал пронзительные вопли чаек и вечный гул волн, зная, что эти звуки разлетаются по всей крепости — по дворам и подвалам, в покои коменданта, в крошечную камеру для приговоренных к смерти.

Леди Эвелина вновь нарушила молчание. — Если бы не вы, с моим мальчиком обращались бы совсем не так хорошо. Надеюсь, вы знаете, что я буду всегда вам благодарна.

Интересно, благодарила бы она его, если бы знала все детали? Возможно. Насколько Филип успел заметить, леди Эвелина была не из тех, кто умеет проклинать. Даже отца Фрэнка она никогда не ругала, по крайней мере, в присутствии сына.

Задумавшись, он едва не пропустил момент, когда в правой оконечности стены открылась узкая боковая дверь, и оттуда, пригнувшись, вылезла знакомая тонкая фигура. Юноша в сером костюме на миг застыл на верхней площадке лестницы, задрав голову к небу, — и прыжками устремился вниз по ступеням.

Фрэнк. На нем была новая одежда — подарок Филипа, ему вернули меч.

Вслед за молодым человеком на узкую каменистую полосу берега спустился комендант крепости, нарядно одетый и при регалиях, а затем служитель, который прыгнул в одну из лодок, подтянув ее к суше. Комендант отвесил встречающим на той стороне реки глубокий поклон. Без сомнения, он догадывался, что Филип приедет встречать узника, в котором принимал такое участие, и явился его поприветствовать.

Фрэнк, тем временем, стоял, не шевелясь, словно во сне, подставив лицо ветру. Ему дозволялись регулярные прогулки во дворе, но впервые за два года воздух, которым дышал друг, был воздухом свободы.

Наконец, он очнулся, и, увидев мать и Филипа, принялся махать им шляпой. Приветственный крик унес бурный ветер. По зову служителя, Фрэнк подбежал к лодке и легко в нее заскочил. Приблизился комендант, чтобы проститься со своим "постояльцем", теперь уже бывшим, в последний раз, а затем суденышко отчалило. Фрэнк ехал стоя, не отрывая взгляда от родных лиц.

Путь по воде был совсем коротким. Вскоре лодка задела бортом за каменный причал, и вот Фрэнк уже на земле, и, разумеется, в объятиях матери. Филип отошел в сторону, чтобы не мешать им, ближе к реке, где в этот ранний час проявлялись первые признаки жизни.

На волнах подскакивала большая лодка с навесом. Ее нарядные пассажиры, похоже, возвращались поутру после проведенной в развлечениях ночи. Ветер развевал вуаль леди и трепал перья на шляпах мужчин. Слаженно работали веслами гребцы, заставляя судно подниматься вверх по течению.

На облицованном камнем берегу нахохлились какие-то потрепанные персонажи, забросив удочки в реку; одному из них составляла компанию большая собака, которой как раз перепала от приятеля рыбешка. Чайки кружились над их головами с алчными воплями. Филип смотрел на рыбаков, на лодку, уже скрывавшуюся за поворотом, и мысли его были далеко. Он надеялся, что леди Эвелина сделает все так, как они договаривались.

На плечо легла рука, и Филип обернулся. Фрэнк стоял перед ним, улыбаясь во весь рот. Филип обнял его и похлопал по спине, сперва сдернув с друга широкую шляпу. Голова Делиона была гладко выбрита в борьбе с тюремными вшами — теми редкими существами, в которых даже Фрэнк не мог найти ничего хорошего.

— Я скучал, черт подери.

— Ты меня так часто навещал, что даже не знаю, когда ты успел по мне соскучиться! — Глаза Фрэнка блестели, словно он выпил лишнего, но Филип понимал, что друга пьянило не вино.

Леди Эвелина умиленно наблюдала за ними, промакивая платочком влажные щеки.

— Погоди, я тебе еще успею надоесть до чертиков. Сейчас ты, конечно, отправишься домой с матерью, но завтра-послезавтра я за тобою заеду, и мы поедем во дворец. Иначе кое-кто меня никогда не простит, — Он наклонился поближе к уху Фрэнка. — Дениза не знает, что тебя уже освободили. Я подумал, что ты захочешь встретиться с ней, когда будешь выглядеть более презентабельно. И не в присутствии мамы!