Чтение онлайн

Хоти я и не увренъ, но сильно подозрваю, что въ жилахъ прекрасной Анастасіи были частицы азіятской, итальянской, испанской и ирландской крови. Де-Кадъ-отецъ обладалъ такимъ носомъ, который, говоря вполн безпристрастно, получилъ первоначальное свое очертаніе въ Іуде, и только потомъ эмигрировалъ въ Европу. Сынъ его, Бобъ, отличался лностью и, кром того, страстно любилъ лукъ, долги и табакъ, что наводило меня на мысль о его испанскомъ происхожденіи. Съ другой стороны, Анастасія, во всхъ отношеніяхъ, кром голоса, была образцомъ итальянки, между тмъ, какъ пристрастія мистриссъ до-Кадъ къ картофелю было непомрно; она проливала слезы, когда впервые появилась болзнь на эти овощи; умнье ея приготовлять картофельные соусы показывало въ ней урожденку Дублина.

Кровь всхъ этихъ расъ очень живуча, и даже одна капля ея, подобно аромату миндальнаго экстракта, долгое время продолжаетъ сохранять свою силу.

Я того мннія, что въ крови Анастасіи было слишкомъ много такого аромата. Она никогда не была довольна, пока не достигала какой-нибудь крайней степени душевныхъ движеній — любви или ненависти.

Въ привязанности этой женщины всегда можно было сомнваться, также, какъ всегда можно было ожидать отъ нея какой-нибудь дикой выходки. Когда она обнимала руками шею супруга, то первымъ побужденіемъ его было защищаться изъ опасенія внезапнаго насилія. Когда она врывалась въ его комнату съ намреніемъ сдлать сцену, онъ нердко встрчалъ ее съ улыбкой, думая, что визитъ жены вызванъ внезапнымъ, неукротимымъ порывомъ нжности. У такихъ лэди, какъ Анастасія, нердко случается, что чрезъ десять минутъ посл страстныхъ поцалуевъ въ одну щеку, он даютъ въ другую сильную, звонкую пощечину.

Цлую недлю Анастасія, какъ бы обновленная, только и дышала любовью. Вовсе не стараясь регулировать привязанность, она раскрыла вс источники своей страстной натуры и затопила маленькаго супруга такою страстью, въ которой онъ, милый утенокъ, захлебывался въ блаженств, хотя, вмст съ тмъ, не безъ тревоги сознавалъ, что никакой смертный не можетъ служить достаточнымъ водоемомъ для такого изобильнаго прилива нжности.

Еслибы спросили его мннія, то онъ посовтовалъ бы своей супруг взять примръ съ той заботливое школьной учительницы, которая выдаетъ ученику пирогъ по кусочку, такъ что пирога хватаетъ надолго.

Пирогъ Долли, такъ изобильно начиненный изюмомъ, такъ отлично испеченный, могъ бы доставлять удовольствіе на цлый годъ, но Анастасія была охотницей до толстыхъ, большихъ кусковъ!

Пока продолжалось это состояніе, оно было восхитительно. Вся его прежняя любовь возстановилась и изготовился огромный запасъ новой; сердце Долли было такъ полно, что едва не лопалось отъ радости. Долли была свойственна жадность; пока порывъ любви продолжался, онъ хотлъ упиться имъ, сколько можно больше. Если Анастасія оставляла комнату, Долли ждалъ ее, какъ преданная собачка хорошей испанской породи; услышавъ голосъ, онъ волновался опасеніемъ, что она, его красавица, какъ-нибудь случайно заговоритъ, а онъ пропуститъ мимо ушей эту мелодическую музыку.

Маленькій Долли совершенно обезумлъ отъ любви, которая волновала и тревожила его. А мистриссъ Икль, — я это слышалъ, — все еще жаловалась, что мистеръ Икль былъ холоденъ. Холоденъ! Да его дыханіе было раскаленный паръ и могло бы замнить паровую силу въ любомъ механизм.

A какъ Анастасія держала себя? Нжно, очень нжно! Коршунъ, привыкшій питаться на поляхъ битвъ, и тотъ полюбилъ бы ее, и въ угожденіе ей, слъ бы на растительную діету. И поведеніе, голосъ, образъ мыслей — все перемнилось; она казалась романическимъ, вдохновеннымъ существомъ, которое живетъ для другихъ и забываетъ о себ.

Разъ, вечеромъ, Долли сидлъ подл камина, качаясь въ своемъ кресл и читая газету. Мистриссъ Икль, посмотрвъ на него нсколько времени съ страстнымъ восторгомъ, внезапно откинула свое шитье, бросилась въ нему и напечатлла поцалуй на его лбу. Потомъ, нсколько успокоившись, она возвратилась снова къ рукодлью и, казалось, стыдилась своего порыва. «Не могла удержаться, милый, вы были въ эту минуту такъ хороши!» вотъ единственное объясненіе, которое она дала. Она опять подошла къ нему и, играя его волосами, стала говорить ему свою исповдь и выражать раскаяніе.

— Любите вы меня, Долли? спрашивала она шопотомъ. — Прощаете вы меня, милый? Какъ вы добры, что не возненавидли свою упрямую, капризную Анастасію! Вы теперь вдь не сердитесь на свою свою жену, нтъ? A я была такая жестокая, самолюбивая, безумная! О, я уврена, что вы меня терпть не можете! Вы должны питать ко мн отвращеніе и желать, чтобъ я умерла!

— О, моя милочка, прошепталъ Долли, заводя кверху свои добрые, замирающіе глазки.

— Не говорите этого, милый! Браните меня! Называйте меня гадкою, злою; я заслуживаю это! Я была такая жестокая, такая грубая! Браните меня, милый! Скажите, что я чудовище, что я змя! Пожалуйста, скажите, что я испортила всю вашу будущность!

— Дорогое созданіе! проговорилъ онъ; потомъ улыбнулся и взялъ ее за руку.

— Но теперь я сдлалась доброй, мой милый, великодушный Долли! — такою доброю, что едва ли вы узнаете Анастасію, прибавила она, говоря какъ невинное любимое дитя съ своей нянькой. — Я никогда больше не буду капризной, никогда! Теперь васъ будутъ баловать и нжить. О, добрый, великодушный Долли! И вотъ что еще, мой Долли: если когда нибудь вы опять увидать меня злою, то только напомните мн, что я общала васъ не раздражать, и я сейчасъ же сдлаюсь опять сіяющей какъ золото. Сдлаете вы это, Долли?

(Спустя около мсяца посл такого сладостнаго разговора, ему представился случай испытать на дл, каково ея общаніе, но она закатила ему такой ударъ по уху, что оно горло у него въ теченіе нсколькихъ часовъ).

Цлый день прошелъ въ такомъ воркованьи и милованьи. Долли жилъ въ какомъ-то полусн, пробуждаться изъ котораго и не желалъ; онъ не думалъ ни о чемъ и ни о комъ, кром своей милой Анастасіи.

Она каждую минуту доказывала ему свою любовь какими нибудь очаровательными доказательствами. Посл прогулки она никогда не возвращалась безъ какого нибудь подарка для своего «хорошенькаго мальчика». То она приносила ему новый галстукъ, который онъ долженъ былъ тотчасъ надть, а она ему будетъ помогать. Когда ея пальцы касались его горла, восхищенный Долли корчился отъ восторга, точно она легонько его щекотала. Когда ея лицо было такъ близко къ нему, что онъ не могъ ее не поцаловать, она восхитительнымъ голоскомъ бранила его, называла дерзкимъ, злымъ негодникомъ, и грозила уколоть его булавкой, если онъ опять повторитъ свою дерзость.

Иногда она приносила ему оранжерейныя плоды и кормила Долли изъ собственныхъ рукъ, заставляя его насильно състь еще грушу и персикъ, хотя онъ уже задыхался отъ угощенія, и утирала батистовымъ платочкомъ сокъ, струящійся по его подбородку.

Если Долли удостоивалъ пойти мст съ ней гулять, радости ея не было мры. Она вся свтилась гордостью.

— Сдлаете ли мн одно одолженіе? спрашивала она, помочь ему одваться.

— О, разумется! вскрикивалъ Долли: — все на свт!

— Такъ надньте эти прелестные, лиловые панталоны! просила она, какъ милости; и онъ, ожидавшій просьбы о какой-нибудь брошк или, по крайней-мр, о браслет, улыбался и издавалъ какое-то блаженное горловое чириканье.

Когда они гуляли вмст, она съ торжествомъ смотрла кругомъ себя. Она не могла брать его подъ руку, такъ-какъ этому препятствовали его малый ростъ и ея кринолинъ; но плывя, подобно королев, она смотрла на своего маленькаго мужа съ такимъ счастьемъ, что глаза ея испускали лучи, какъ солнце.

— Скажите мн, когда устанете, Долли, милый, говорила она чрезъ каждые три шага. — Не утруждаете себя, дорогой мой, повторяла она, когда они не сдлали еще и десяти футовъ.

Онъ же, крошечный, гордый Бантамъ, съ поднятой головой, съ одушевленными глазами, постукивалъ по камнямъ своей палкой и чувствовалъ, что можетъ обойти цлый земной шаръ въ какія-нибудь сорокъ минутъ, если только Анастасія будетъ ему сопутствовать.