Чтение онлайн

— О, благодарим за лестные слова в наш адрес! Не всем понять тяжелой доли наемников, — с сожалением ответил ей Троф. — Старина Билл и Тэд не выдержали эмоциональной нагрузки и в прошлый штурм города Нэйтона, некогда бывшего Томасом, они покинули наш отряд.

— Да, Билл нынче занимается удобрением полей недалеко от Нэйтона. А Тэд частично подрабатывает болванчиком в шляпной мастерской. Головастый малый, не то что мы, — уточнил Хью.

— Смена профессии тоже полезна, не вечно же напрягаться и рисковать жизнью. Уверена, в этом году повезет и вам, — улыбнулась им Хлоя. Троф внезапно закашлялся, и Хью пришлось похлопать его по спине.

— Спасибо на добром слове, дорогая Хлоя. Может быть, пока мы еще не сменили профессию, вы согласитесь скрасить нам вечер или даже осчастливить самого проворного из нас такой прекрасной теплой ночью? — самоуверенности и наглости Трофу было не занимать. Но Хлоя нисколько не смутилась, так как успела повидать на своем веку и не таких галантных господ и знала несколько способов их отшивать.

— Боюсь, не смогу угодить вам, потому что мои вкусы довольно специфичны, — она сделала смущенное выражение, и все напряглись.

— Поведайте же их нам, прекрасная Хлоя, и уверен, мы сможем их удовлетворить, чего бы это нам ни стоило, — пухлый Хью сглотнул слюну и вытер вспотевшие от предвкушения чуда ладони.

— Мне очень неловко это говорить, но я предпочитаю страшненьких мужчин с очень маленькими стручками, — в этот раз Хлоя решила пройтись по самолюбию, которое было даже у самых закомплексованных и невзрачных представителей мужского рода.

Секундное замешательство и откашливание, и все спутники Трофа подняли глаза, а единственный малый в шляпе снял ее с головы.

— Боюсь, что скромные наемники в этот раз оказались слишком бессильны, чтобы помочь вам в вашей просьбе, и слишком трусливы, чтобы лечь под нож, — они отступили от Хлои на шаг.

— О, не переживайте на этот счет. Приятного вам вечера, — Хлоя даже удивилась. Никогда еще так легко и быстро этот прием не срабатывал.

— И вам всем приятного! Хлоя, Джоф, Роджер! — честная компания откланялась и ретировалась.

Теперь Хлоя поняла, почему наемники подняли глаза. Она обернулась — в полушаге от нее стояли Джоф и Роджер. Ну, так тоже хорошо: не нужно долгих разговоров с не самыми приятными в этом мире людьми. Хлое оставалось надеяться, что концовка ее беседы с наемниками не долетела до ушей ее друзей.

— Теперь понятно, почему она в команде Джофа, — раздался удаляющийся голос Трофа за ее спиной.

— Но Роджер не такой уж и страшный? — ответил ему голос Хью.

— Ну, видимо, он идеально подходит по второму критерию, — пояснил ему Троф.

— Везунчик! Не то что мы со своими мешковатыми штанами, — совсем удалился голос Хью.

Хлоя смотрела в абсолютно нейтральные лица своих друзей и очень надеялась, что в этих сумерках не видно красно-алого оттенка ее лица.

— Давно здесь стоите? — ничего умнее Хлоя спросить не нашлась.

— Нет. Вот только подошли, — в том же духе ответил ей Роджер. — О чем ты там болтала с этими милыми господами в мешковатых штанах?

— Что-то вы даже не поприветствовали этих милых господ! — она отвернулась и пошла дальше, еле сдерживая смех от всей неловкости этой ситуации.

— Мы им очень любезно кивнули, — ответил ей Джоф. Ему эта компания не нравилась не своим грязным, хоть и схожим с его ремеслом, а тем, что они могли бы расти дальше, могли стать охотниками и заработать себе и деньги, и славу, но почему-то не прилагали к этому никаких усилий. Но в целом отношение его к ним было скорее нейтральным, потому что он понимал, что таких людей без претензий на лучшее в этом мире большинство.

Хлоя обернулась посмотреть, где там Кристоф и Балда, — те волочились чуть позади: Кристоф, как и она, с любопытством засматривался в витрины, Балда же брел не спеша в каком-то задумчивом состоянии. Она была уверена, что Джоф и Роджер поняли весь юмор ситуации и не подумали о ней ничего плохого. Это было самым прекрасным во всей их компании — способность чувствовать настроения друг друга и поддерживать, когда это было нужно, и молчать, когда это было еще нужнее. Хлоя задумалась о наемниках Трофа, — в них было некоторое сходство с ее компанией. Возможно, Троф и Хью были более непритязательными, неприхотливыми и ленивыми, поэтому и не достигли таких высоких позиций в жизни, как участники команды Джофа, но они тоже держались друг за друга, пытались урвать у жизни кусок послаще, даже если он был им не по зубам, и спасались от жизненной тоски, однообразия и непредсказуемости своеобразным юмором. И только сейчас она подумала, что они не испытывали иллюзий, когда предлагали ей провести время с ними, а просто получали радость от представившейся беседы с миловидной девушкой. И вдруг поняла то, что ускользнуло от нее за легкостью разговора: Билл и Тэд мертвы.

Они добрели до очередной развилки улиц и подождали отставших. Джоф с Кристофом сказали, что зайдут в «Синюю лошадь» проверить, хорошо ли готовятся к их приходу, а заодно попробуют качество вина и пива. Остальные пошли домой отсыпаться. Перед самым домом Роджер отдал Хлое ее парный амулет, и мысли об Анне окончательно выбросили из ее головы ту последнюю сцену в лавке. Доставая амулеты, Роджер обронил купленную им косынку, и та практически слилась с пыльной дорогой. Балда увидел это и поднял засаленную тряпку. Он протянул руку, чтобы отдать ее Роджеру, но тот уже скрылся за дверью вслед за Хлоей.

Балда остановился на пороге в смешанных чувствах, которых раньше никогда не испытывал. Он не понимал, что держит в своих руках, не понимал, что произошло там в лавке перед зеркалом, не понимал всего, о чем Джоф говорил с торговцем, но он все это помнил до мельчайших подробностей. Ровно в тот миг, как Роджер нацепил эту полустертую полоску на его голову, кто-то невидимый и сильный открыл настежь все окна в его голове и выпроводил из нее весь витавший там туман, вымыл начисто те два мутных стёклышка, за которыми он просидел всю свою жизнь и достал невидимые пробки из его ушей. В памяти выступили во всей своей невыносимой остроте лицо Роджера, такое невыразимо четкое, каким он никогда его не видел: аккуратная черная бородка, красивые скулы, выразительные и мудрые глаза, прекрасная улыбка не человека, который издевается над больным ребенком, а лекаря, с надеждой наблюдающего за действием лекарства; противная ухмылка старого морщинистого лица торговца, наслаждающегося сценой кажущегося ему издевательства, его руки в старческих пятнах, выглядывающие из новенького алого с серебряной нитью балахона, его седые, заведенные за уши волосы и мстительно радостный взгляд практически выцветших глаз; идеальные для его личного восприятия очертания скул Хлои, мягкость чуть припухлых губ, даже в этот миг ее ярости, ее ясные и гневные, чистые карие глаза, полные тайн и загадок; широкая грудь слишком близко стоящего Джофа, еле заметно двигающиеся кольца кольчуги от его вдоха; острый профиль Кристофа, который все еще смотрит в сундук с неопознанным магическим тряпьем; блестящая и искрящая сталь оружия, развешанного по всей комнате, все еще качающиеся то ли от впущенного ими с улицы ветерка, то ли от слишком мощных выдохов спорщиков. Он помнил это до сих пор, хотя и чувствовал, что все это снова собирается ускользнуть от него: туман медленно, почти незаметно возвращается, а значит, и окошки глаз снова затянет мутной пеленой, ушные раковины вновь закупорятся. И это была не физическая пелена, — он всегда хорошо видел и слышал, всегда чувствовал вкус пищи и воды, радость езды на лошадях, сомнение, боль от ушибов и даже неловкость от шуток Джофа. То была пелена, окутывающая разум, не позволяющая ни помнить, ни бороться, ни жить полноценной человеческой жизнью. В его памяти умудрялись оставаться события, которые были либо безумно прекрасными, либо повторяющиеся так часто, что их помнило уже само его тело. Ничего плохого и того, что могло вызвать боль и переживания, его разум по каким-то причинам не оставлял, но эти причины точно были.

Там, в лавке, перед зеркалом он впервые в жизни увидел себя таким, каким он и был по жизни: сутулый, зажатый, с тусклым бесцельным взглядом синеватых глаз, с раскиданными по лбу волосами, загнанный странной болезнью в катакомбы подсознания. Но как только этот такой же бесцветный, как и сам Балда, платок воцарился на его голове, ему стало так безумно легко, как в тот далекий миг, когда Анна коснулась его висков на танцевальном вечере. Только если Анна освободила один узелок памяти, то эта вещь открыла сразу все. Но ощутил он не только облегчение и освобождение. Ему вдруг показалось, что тысячи и тысячи пока еще еле заметных ручейков рванули с гор, словно в весенний разлив, и вот сейчас реки мыслей и памяти сольются в одну огромную и широкую, что не охватить взглядом, реку, и она выйдет из берегов, снесет все на своем пути, и его затопит океаном мыслей и воспоминаний. Или вдруг казавшиеся вечными снега прошлого и пережитого, вспугнутые беззвучным вскриком от шока, сойдут с горы бескрайней лавиной и снесут ему последние остатки разума. Но этого не случилось. Его отвлек ясный и никогда раньше не слышанный голос Роджера, ехидная усмешка лавочника и гневные и бездонные глаза Хлои. А самое главное было то, что он ощутил страх. Дикий страх признаться, что вот сейчас, в эту самую минуту, в этом грязном платке, он не тот, на кого они все смотрели. Страх рассказать, что он чувствует, боясь, чтобы на это чувство никто не смел посягнуть и не смог его у него отобрать. И там перед зеркалом его добило еще одним страхом: жутким осознанием того, что с ним происходило все это время.

Обычная грязная тряпка, не подающая никаких признаков магии, вдруг оказалась чем-то необъяснимым и невероятным. Ему надели ее всего на несколько минут, но эффект ее до сих пор поднимал дыбом волоски по всему его телу. Хорошо, что волосы на голове не стояли ежом, — он увидел это в зеркале и еще несколько раз проверял на улице, боясь себя выдать. Уже тогда в лавке у него появились первые вопросы, которые к моменту возвращения домой просто не укладывались в голове. И первый и главный из них, который уже давно волновал Кристофа: кто такой Роджер? Кто такой Роджер для него? То мгновение, когда глаза пращника встретили взгляд мальчика в косынке, казалось важным и знаковым: будто он увидел первого человека, который помог ему появиться на этот свет, вытащил его из темноты небытия. Только темнота эта не была прекрасной, теплой и уютной, темнота эта была гнетущей, темнота эта стирала память и делала его слепым котенком, живущим инстинктами голода и холода и радующимся редким проблескам человеческих радостей, которые небо изредка подкидывало убогому. Почему артефакт не оказал никакого воздействия на Джофа? Мог ли Роджер знать, что в его руках оказался такой артефакт? Понял ли он по взгляду, что случилось с ним, Балдой? Зачем он повел его к зеркалу? И случайно ли он обронил этот платок возле дома, а не где-то там в ночном городе, где, если бы Балда пропустил этот момент, то платок бы уже никогда не сыскали! А вопросов о прошлом и к прошлому было еще больше. И все они так сильно утомляли, словно он надышался белладонны или какого другого дурмана. Голова начинала болеть от пытавшихся прорваться мыслей, но без платка эффект постепенно уходил, снова закупоривая память. Вопросы понемногу начинали таять и расплывались тем скорее, чем дальше во времени была та внезапная встреча Балды со своим сознанием.