Чтение онлайн

Хлоя спала как младенец: она свернулась клубком под теплой шкурой, и ей снилась Анна, предвкушение встречи, момент дарения амулета, общение, радость, смех, объятия, долгие беседы и, возможно, что-то, что она еще даже не могла представить в своих снах. Уголки ее губ говорили о счастливом сне ребенка, и тонкая струйка слюны от сладостных видений стекала на ее плечо.

А Балда спал далеко не самым спокойным сном. Впервые за всю свою жизнь его видения вышли за границы ближайшего прошлого, впервые он смог увидеть того далекого себя и даже не сразу понял, почему люди вокруг намного больше него, наклоняются к нему и говорят с ним странными голосами, и обращаются с ним странными словами. Но это непонимание исчезло, как только перед ним возникла красивая высокая женщина и подняла его на руки: она была прекрасна своей цветущей красотой, счастливыми глазами и поднятыми от радости скулами. Она любила его так, как никто никогда его не любил. Это была ее мама.

Он не видел ее с тех самых пор, как она умерла, он не мог вспомнить ее с тех самых пор, как ее не стало. И сейчас все остальные воспоминания казались бессмысленными и ненужными, потому что перед его глазами было лицо той единственной женщины, которая действительно его любила, и любила больше всего на свете, даже больше, чем свою собственную жизнь. И если бы кто-то подошел сейчас к нему спящему, то увидел бы обжигающие щеки слезы, катящиеся по переносице и щеке. Но никто не подошел, и никто не увидел. И слезы вскоре высохли, потому что мама превратилась в красивую белую птицу и улетела в небо. А Балда двинулся дальше, точнее, мир вокруг него двинулся дальше. Люди стали уменьшаться, и от этого становились только хуже: они перестали говорить мягкими голосами и перестали говорить теплые добрые слова. Во сне были дети, которые смеялись, но играли с ним, были те, кто хотел обидеть, были те, кто сочувственно качал головой. Там были странные дяди и тети с неприятными запахами, они рассматривали его, изучали, давали ему выпить что-то невкусное, применяли магию, которая светилась и искрила, а потом пожимали плечами. Иногда появлялся мужчина с добрым и теплым лицом, но черты его лица были слишком расплывчатыми, скорее всего, это был его отец. Он часто появлялся рядом с мамой, которая уже снова была мамой, а не птицей. Они играли все вместе, они смеялись вместе с ним, они вместе купались и кидали друг другу мяч, возились с игрушками, эти двое взрослых людей любили его одной большой любовью. А потом мама плакала, и отец обнимал ее крепко-крепко и целовал ее и успокаивал. Но она не успокаивалась, она умоляла его все исправить, все изменить, она выгоняла его из дома, чтобы он ушел хоть на край света, но отыскал то, что спасет их ребенка. И вскоре образ отца исчез, осталась только беспокойная белая птица, которая металась в четырех стенах, но продолжала любить и верить. «Где наш папа?» — внезапно спрашивал маленький Балда, и она радостно удивлялась, что он смог его вспомнить. «Папа ушел за лекарством, папа скоро вернется с лекарем, который поможет тебе, и ты вырастешь и станешь самым умным, самым красивым, самым лучшим мужчиной на свете». Она показала ему амулет, почти такой же, какой сегодня купила Хлоя. «Смотри, папа всегда рядом с нами, — амулет переливался перламутровым сиянием, пульсировал и излучал тепло, и мама понимала, что это значит. — Он сейчас далеко, он ищет, он обязательно вернется, и мы снова будем играть и смеяться, как прежде!»

А потом все затопило, все покрылось водой. Маленький Балда захлебывался и тонул, и чувствовал страх. Но вскоре это закончилось, — кто-то вытолкнул его из воды и вытащил на берег, и он увидел склоненные над ним головы незнакомых людей, удивленные, ухмыляющиеся, сочувствующие лица зевак, а за их головами в чистом голубом небе парила белая птица. «Лети за мной, мой маленький Балда» — услышал он в крике птицы. Ему вдруг почудилось, что это все такой образ, что и он сейчас умрет и исчезнет из мира людей и тоже превратится в белую птицу и будет летать так же, как и мама, и никогда с ней не расстанется. Но он почему-то не умирал и не превращался. «Лети за мной! Давай! Ты сможешь!» — верила в него птица.

И вдруг маленький Балда отстранил эти все еще нависающие над ним немытые головы с глупыми лицами и оторвался от земли, превратился в мягкий и теплый комок света и полетел за мамой. Полетел быстро и легко, как будто сам был рожден птицей, и летать для него было так же просто, как бегать, видеть или дышать. Он летел далеко и долго, стараясь не упустить мелькавшую впереди маму-птицу, которая, казалось, вела его в какую-то волшебную страну, где нет ни боли, ни страдания, ни печали, ни страхов, а только радость и свет, и любовь. Но это чувство было вызвано всего лишь необычайной легкостью полета. Балда еще не знал, что в той стране будет еще больше боли, еще больше страдания, будут и страхи, и печаль, с той лишь огромной разницей, что все это окупит себя и принесет совершенно новое, неизведанное чувство.

Птица исчезла из виду, облака рассеялись, и под ними далеко внизу открылся бескрайний океан. И все было так ярко, а вокруг столько оттенков синевы куда ни посмотри: темная синяя вода, играющая на солнце странными, пересекающими друг друга волнами, прекрасное голубое небо, темная и светлая лазурь вдоль горизонта. Далеко внизу появился небольшой островок зелени со светлым пятном посередине.

Балда из любопытства полетел к острову, который начал увеличиваться в размерах и становиться красочным и шумным от пения птиц. Посередине острова оказалась широкая поляна теплого мягкого песка. Он опустился на песок, все еще находясь в форме комка света, и огляделся вокруг. На краю поляны стояли два человека: мужчина и женщина. Мужчина был чисто выбрит и одет в расшитый золотом и драгоценностями диковинного синего оттенка камзол, того же цвета штаны и чистые белые сапоги, на голове его возвышался высокий белый головной убор, похожий на чалму с драгоценным камнем посередине. Женщина была облачена в прекрасное, изумрудного цвета, длинное, обтягивающее точеную фигуру и полностью скрывающее ноги платье, по которому шли полосы света и тени, играющие разными оттенками зеленого — полосы пересекали платье крест-накрест и двигались в разные стороны, притягивая взгляд. Длинные рукава с разрезом до локтей высвобождали красивые руки, на голове ее зияла сверкающая диадема поверх красивого зеленоватого головного убора с такими же гуляющими полосами. Взгляд мужчины был добрым и уверенным. Лицо женщины было прекрасно, золотые, как осенние колосья, волосы покрывали ее плечи, но глаза и улыбка выражали странное напряжение.

— Приветствуем тебя, чужеземец, на нашем скромном магическом острове обучения и познания! — заговорил мужчина, если можно это так назвать. Он не открывал рта и не двигал губами — Балда просто слышал слова в своем светящемся шарообразном теле. — Перед тобой стоят представители человеческого общества магов планеты Солидус. Я, Астароникус Зулей-Бхан Глоций, преподаватель магии ментального общения, телекинеза и созидания единственной школы высшей магии на планете для всех учеников школы независимо от их уровня, а в данном случае для посланников иных цивилизаций. Моя коллега, Дженирмена Изольда Глоций, преподаватель магии перевоплощения и контроля климатических условий, а также моя законная супруга.

Когда Астароникус называл их незапоминающиеся имена, Дженирмена слегка повернула голову в его сторону и посмотрела с легким прищуром и плохо скрытой усмешкой. Балда обратил внимание только на этот взгляд и разглядел его лучше, чем все окружающее. Что это было? Недоверие? Сомнение? Будто она была удивлена, что ее супруг способен выговаривать такие имена или же вообще сомневалась, что ее так зовут, а он просто все это выдумывает на ходу. Ее губы подергивались от нетерпения, и чуть колышущийся снизу подол платья выдавал нервное движение ноги. Балда удивился этой новой для себя способности видеть мелочи, неточности, шероховатости — все то, что выделяется из общей картины. Идеальный остров, которых он никогда в жизни не видывал, выплывший прямо из песен бардов, обошедших весь мир, бескрайний океан, волшебное пение диковинных птиц, нежнейший песок — все это затмило одно маленькое сомнение на миловидном лице и подергивание ноги Дженирмены. Он смутно чувствовал, что это какой-то странный сон, но даже у сна есть свои законы, и эти внезапно появившиеся маги, кажется, их совершенно не соблюдали. Ситуативные знания вдруг почему-то становились для него важнее общих. Понимание незначительной мелочи стало преобладать над непониманием всего остального. И это казалось ему таким простым и естественным, — он, как ребенок, хотел сначала изучить камушек, ниточку, искру, снежинку, а уже потом без особого труда понять, как строится дом, шьется одежда, как горит костер и появляются сугробы. Но ведь он всегда был таким — просто что-то всегда мешало ему узнавать и понимать.

Балда уже узнал, что амулет Хлои — простая магическая безделушка, мгновения назад он понял, что бывают настоящие магические амулеты: такие были у его матери и отца. Теперь ему нужно было знать, что прячется за дрожью Дженирмены, которую он видит всего лишь какое-то мгновение, и как ее на самом деле зовут. И это знание сейчас казалось важнее, чем все то, чему могли научить эти названные преподаватели магии. Астароникус, если и притворялся, то понять это в данный момент было совершенно невозможно. А вот Дженирмена была близка к тому, чтобы показать свое настоящее лицо. Зачем он этого хотел? Страх, недоверие, простая жажда знаний того, кто так долго не мог ничего знать? Не важно! Не все сразу! С этим он разберется позже, если небо подарит ему время.

— Представься же нам! Обозначь визуальными или ментальными образами свою планету, страну, цивилизацию, представь нам свой внешний вид и назови свое имя. Либо поведай все это словами, если владеешь универсальным языком жителей планеты Солидус! — смысл всего сказанного появился в разуме Балды в виде слов, образов и еще каких-то чувственных, но не совсем понятных ему представлений. Но он точно понял, что просьба была обращена к разумному и мыслящему существу, независимо от его внешнего вида, и смысл просьбы был в том, чтобы сказать, откуда ты, кто ты такой и как тебя зовут. Оставалось понять, что значат слова «планета», «страна» и «цивилизация», но что-то подсказывало ему, что на данном этапе его развития сделать это самостоятельно невозможно. Он продолжал молча находиться на месте в ожидании каких-либо дополнительных подсказок или слов, которые могли бы ему помочь во всем разобраться. Он, конечно, понимал, что нужно просто назваться и описать свой дом, но что-то внутри него подсказывало, что сначала нужно дождаться хода Дженирмены, напряжение которой уже витало в воздухе. Астароникус более спокойно повторил свою просьбу, более ясные образы возникли в разуме Балды, но он твердо решил не спешить и ждать. Ведь в любой момент можно будет объяснить, что он думал, будто все происходит во сне, а во сне люди обычно не сильно разговорчивы. А пока он ждал, то вместе с этим разглядывал песок, деревья, красивых, игривых и болтливых птиц, и интересные наряды, и лица своих новых знакомых.

И вдруг внезапно напряжение Дженирмены и нервный тик ее ноги исчезли, как будто никогда и не существовали. Зато напряглось все вокруг нее: совсем исчез ветер, деревья замерли как истуканы, птицы смолкли и, медленно перебирая лапками, чтобы не шуметь, начали двигаться по веткам поближе к стволам деревьев. Даже шум волн куда-то пропал.

— Сука! — Дженирмена закрыла глаза, одним махом сняла с себя головной убор вместе с диадемой и выбросила все это за пределы поляны.

— Блаж! — повернулся к ней Астароникус, видимо, называя ее привычным ей именем. Но было видно, что он чуть ранее все понял по внезапно установившейся тишине. Также понимая, что никакие его слова ничем не помогут, он все же попытался ее образумить. — Дай хоть немного времени. Мы же ничего не знаем о носителе. Возможно, для него это все еще странный сон.

Но, кажется, у Дженирмены было свое представление о том, как все должно происходить.

— Если сейчас окажется, что кто-то опять нацепил мое величайшее творение на голову какой-нибудь дикой тупой псины, я растоплю этот мерзкий комок так, что мозги вытекут прямо из ее блохастых ушей, — она была так неистова и прекрасна в своем чистом гневе, что Астароникус, хоть и осуждал, но не мог оторвать от нее глаз. Балду посетило не имеющее никаких оснований предположение, что именно за эту ярость Дженирмены Астароникус ее и полюбил.