Чтение онлайн

Кто вообще хочет летать? Люди, включайте голову. Там холодно, там насекомые, и все смогут заглядывать вам под платье. Нет уж.

Я бы выбрала телепортацию. Никаких пробок, никакого досмотра в аэропортах. Можно за секунду оказаться на Бора-Бора. И спать до последнего.

Четвёртый кандидат — парень, заявляет, что хотел бы быть невидимым. Мужчина-гинеколог, который хочет быть невидимым. Прекрасно. Просто жуть.

Пятый — высокий парень с самодовольной улыбкой, явно уверенный, что место ему уже обеспечено.

Лекси сбивает его с толку.

— Если бы ты был ИППП, каким бы ты был?

Он на мгновение зависает, потом снова улыбается.

— ВИЧ.

Мы втроём замираем.

— ВИЧ? — я поднимаю руку в немом вопросе. — Почему?

Он пожимает плечами.

— Ну, его сейчас практически можно вылечить.

Лекси холодно смотрит на него.

— В отличие от хламидиоза, который вообще-то реально лечится.

Шестая кандидатка — маленькая, но с очень уверенным взглядом. Чен засыпает её вопросами по медицине, и она отвечает без единой заминки.

Наконец, он спрашивает.

— Какое самое распространённое ЗППП?

Она ухмыляется и скрещивает руки.

— Беременность.

Лекси хохочет.

— Вот её я бы взяла прямо сейчас.

Седьмой кандидат заходит, дрожа как осиновый лист. Мы с Лекси обмениваемся взглядами.

— Присаживайтесь, — дружелюбно говорит Чен.

Она садится на краешек стула, глаза испуганные.

Мы представляемся и начинаем с базовых вопросов: имя, город, медицинская школа, любимые предметы. Она отвечает односложно и коротко, и Чен в растерянности смотрит на меня.

Я включаю максимум обаяния.

— Если бы у вас была суперспособность, что бы вы выбрали?

Её руки нервно ёрзают на коленях.

— Суперспособность?

— Ну, телепортация там, чтение мыслей, что угодно.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Вы не... — мои плечи опускаются. Ну как ещё яснее объяснить?

Чен берёт инициативу.

— Хорошо, опишите, пожалуйста, процесс естественных родов.

Девушка замирает, и на глаза наворачиваются слёзы.

— Эм...

Ох, бедняжка...

Даже я на собеседовании так не тупила.

— Ладно, давайте покажем, как бы вы принимали роды, — Чен достаёт с полки плюшевую игрушку — лягушонка TCU Horned Frog — и подносит к её лицу. — Вот, держите. Куда вы положите руки?

Она поднимает ладони вперёд, будто лягушка собирается её укусить. Слёзы начинают катиться по щекам. Я боковым зрением замечаю, как Лекси украдкой делает фото этой сцены.

Чен терпеливо спрашивает.

— А что вы сейчас защищаете руками?

Промолчать нельзя: перинеум.

— Клитор? — шёпотом выдыхает она.

Чен прочищает горло.

— Ладно. А в процессе родов что вы пытаетесь защитить?

Перинеум.

Девушка уже рыдает.

— Клитор?

Чен еле сдерживает смех.

— Хорошо. Ну да, в каком-то смысле и его тоже. Но в первую очередь вы защищаете... — он показывает жестами, как прикрывают промежность.

Главное — не сказать снова «клитор».

Но она шепчет:

— Клитор...

Сбоку Лекси тихо щёлкает камеру, и я не выдерживаю. Я не должна смеяться. Это плохо. Это жестоко. Но это медицина. Не выдерживаешь — не для тебя эта кухня.

Я слишком устала, чтобы ломать эту систему сегодня. Смех поднимается из глубины живота и, как бы я ни старалась его сдержать, вырывается наружу. Сначала тихий хрюк, потом серия нелепых всхлипов, я закрываю рот рукой.

Чен оборачивается ко мне с пониманием в глазах.

— Можете быть свободны, доктор Роуз. Идите поспите.

Ого. Так у него и сердце есть.

— Спасибо, сэр, — выдыхаю я сквозь смех. Я такая непрофессиональная. Такая злая. Такая уставшая.

Я смеялась над ней. И мне даже не стыдно.

Вот что сделала со мной медицина? Сделала меня чёрствой?

Ужас.

В машине телефон вибрирует — Лекси рассылает в общий чат фото с этой сценой (лицо девушки, конечно, замазано) с подписью: «ЗАЩИТИ КЛИТОР!»

И знаете что? Пусть я и сволочь, но я всё ещё смеюсь, когда заваливаюсь в кровать.

Ноябрь, Год 2

Сент-Винсент — самое загруженное родильное отделение в округе, и по причинам, которые никто не может внятно объяснить, каждую смену здесь работает только один ординатор вместе с дежурным акушером-госпиталистом. Полгода сюда прикрепляют ещё интерна, но работы хватает как минимум на троих старших ординаторов. Дежурить одному на втором году обучения — всё равно что захлёбываться под цунами, пока толпа людей на серебристых сёрфах кричит мне сверху, что я не умею плавать.

Ошибки случаются часто — не только мои. И только в этом месяце я понял, насколько мастерски госпиталисты умеют заставить меня чувствовать вину за их собственные промахи.

Грейс весь месяц была идеальным ночным ординатором. Когда я прихожу утром, она уже бодра и улыбается, держа в руках список пациентов, разукрашенный её радужными ручками. Иногда она даже оставляет для меня чёрный кофе, и я начал приносить ей по утрам шоколадный пончик, просто чтобы увидеть её улыбку.

Её утренние доклады безупречны — куда лучше моих вечерних. Мне кажется, первый час каждой смены она проводит, вычищая в картах все мои ошибки. Я перечитываю свои записи дважды перед тем, как подписать их, но ошибки всё равно остаются.

Прелесть электронной истории болезни в том, что в ней полно шаблонов и сокращений. Доктор Нараян — самый неприветливый госпиталист, когда-либо работавший в этих стенах, да и, пожалуй, худший человек на планете — лишила меня доступа к шаблонам, якобы чтобы улучшить качество моих записей. Теперь мне приходится писать всё с нуля, и на это уходит втрое больше времени.

Заметки Грейс идеальны, и каждое утро она успевает осмотреть минимум половину пациентов, включая тех, кто готовится к выписке. Это сильно облегчает мне жизнь. Если бы я и без того не был наполовину в неё влюблён, это бы окончательно перевесило чашу весов.

Она — моё спасение.

Прошёл месяц после Хэллоуина. Она до сих пор не знает, что пьяная Грейс призналась, как сильно я ей нравлюсь. Трезвая Грейс по-прежнему сдержанна, но её улыбки стали мечтательными, а щеки розовеют, когда я дотрагиваюсь до неё. Это самая долгая прелюдия в истории.

Я отчаянно хочу, чтобы она наконец опустила свой щит. Чтобы призналась в своих чувствах открыто, трезво. И она это сделает.

Когда полностью мне доверится.

Я терпелив. Ожидание окупится. Скоро.