Чтение онлайн

Правда?

Очень надеюсь, что я не обманываю себя.

Направляясь в больницу на рассвете последнего дня ноября, я улыбаюсь сам себе. Светофоры отражаются в каплях дождя, рассыпаясь красными и зелёными пятнами по салону моей машины, окрашивая чёрную кожу сидений в рождественские цвета. Прохладная дорога до заднего лифта, ведущего на послеродовое отделение, почти не отвлекает меня от мысли о скорой встрече с ней.

В следующем месяце нас распределят по разным отделениям: она пойдёт на дневные смены в родильное отделение TUMC, а я — на гинекологическую хирургию. Эти утренние передачи дежурств останутся в прошлом.

Я тихо вхожу в нашу крохотную ординаторскую, ожидая найти её с кофе и свежераспечатанным списком пациентов. Но вместо этого в комнате темно. Над головой горят разноцветные рождественские гирлянды, которые мы оставили на весь год, их радужный свет отражается от белых стен. Список действительно напечатан и лежит под телефоном ASCOM на маленьком холодильнике, который мы используем как прикроватную тумбочку. А Грейс свернулась клубком на нашей узкой кровати, крепко спит поверх одеяла.

Я чуть не спотыкаюсь о её туфлю, когда что-то внутри меня тянет ближе. Радужный свет ложится на её лицо пятнами: голубое пятно на щеке, розовое на губах, зелёное и жёлтое в волосах.

Её ровное дыхание слегка колышет выбившиеся пряди на щеке. Рука сама тянется вперёд — я убираю локон с её лица, скользя пальцем по виску и щеке. Она шевелится, и из её горла вырывается тихий стон.

— Джулиан? — Она, не открывая глаз, произносит моё имя таким сонным голосом, как будто узнала меня только по прикосновению.

— М-м, я здесь. — Я опускаюсь на колени рядом с ней.

Её веки дрожат, потом медленно поднимаются. В темноте отражаются огоньки гирлянды.

— Вот она ты. Тяжёлая ночь?

Её ленивое утро улыбки заставляет моё сердце сбиться с ритма. Оно делает один сильный удар, а потом гонит кровь по венам быстрее, пока я представляю, как забираюсь к ней под одеяло.

Она моргает, всё ещё улыбаясь, но потом её взгляд проясняется, и она резко напрягается.

— Господи. Я не сделала обход. Чёрт. Не верю, что заснула.

Я убираю руку, когда она садится и свешивает ноги с кровати, потирая глаза.

— Всё нормально. Технически, обходить всех должен я.

Она хватает телефон и корчит недовольную гримасу.

— Я поставила будильник на 16:30 вместо 4:30 утра. — Она берёт список и зевает.

— Ты... ты просыпаешься в 4:30, чтобы помочь мне с обходом?

Она смотрит на меня и вдруг задерживает взгляд. Цветные огоньки ложатся пятнами на её кожу и волосы, пока она быстро заправляет прядь с моего лба.

— Просто... к тебе придираются по глупым причинам, а я всё равно обычно не сплю, и... — она вздыхает, опуская взгляд на колени, и её голос становится почти неслышным, — я хочу, чтобы твои дни были хорошими, Джулиан.

У меня перехватывает дыхание. Такие простые слова.

Я хочу, чтобы твои дни были хорошими.

Но для меня они значат совсем другое.

Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Я готова пожертвовать своим покоем ради тебя.

Её светлые глаза поднимаются, встречаясь с моими.

Я уже не вернусь назад. Всё происходит прямо сейчас, словно кто-то приставил пистолет к моему сердцу, готовый изменить всё. Её палец на спусковом крючке, и, глядя в её глаза, я не знаю, нажмёт ли она на курок или опустит оружие, даруя мне пощаду.

И я позволю ей сделать и то, и другое, правда? Лёд медленно обволакивает мои вены, пока истина раскрывается внутри меня. Я позволю ей разрушить меня — и сделаю это с улыбкой.

Теперь я принадлежу ей.

А что если она так и не согласится принадлежать мне?

— Грейс...

ASCOM резко взвизгивает, и мы оба вздрагиваем. Я беру трубку, почти не слушая медсестру, которая быстро рапортует о пациентке в приёмном покое. Не могу отвести взгляд от Грейс, хотя она сосредоточенно изучает список, избегая встречи глазами.

— Сейчас буду.

— Спасибо, доктор Сантини. Сегодня же ваш последний день, верно? Нужно как-то отметить.

— Ага, конечно. — Я вешаю трубку.

Грейс протягивает мне список, но я всё ещё не могу оторваться от её лица, от созвездия веснушек на носу, от той, что на губе. Передача дежурства превращается в бессмысленную формальность. Я почти ничего не слышу, пока она не говорит:

— Последняя пациентка — та, за которую тебе придётся поволноваться.

Наконец, я концентрируюсь на информации. Женщина находится в реанимации. Необычно для акушерства-гинекологии.

— Она поступила через приёмное отделение несколько часов назад в состоянии септического шока после выкидыша. Положительный тест на беременность и кровотечение, но на УЗИ живота — куча всякой дряни в матке. В операционную сразу её не повезли — не была стабильна, да и осмотреть её я толком не смогла, температура сбила её с сознания. Сорок один с лишним! Представляешь? Как только стабилизируется, поведёшь её на выскабливание.

— Дерьмо.

— Ага. Сложность ещё в том, что она говорит на каком-то диалекте бирманского или тибетского. Переводчика для него у нас нет. Кажется, сказала, что последние месячные были шесть недель назад.

— Господи. Вот это бардак.

Она трет глаза, нахмурившись.

— Я правда хотела, чтобы её уже уложили ко сну до твоего прихода, но в приёмнике она начала падать. Едва в сознании. Сейчас на капельницах и антибиотиках. Скоро стабилизируется.

— Правда, Грейс, всё нормально. — Я улыбаюсь ей, и она на секунду отрывает взгляд от бумаги. — Тебе не нужно всё делать самой.

Её улыбка становится хрупкой.

— Может, мне этого и хочется. Сегодня последний день месяца. Я... буду скучать.

Вот оно. Она совсем близко.

— Я всё ещё здесь, — говорю я. — Стоит тебе только захотеть.

— Я... правда?

Я не могу удержаться и провожу большим пальцем по уголку её улыбки.

— Правда. Просто скажи, и я буду рядом. Что бы тебе ни понадобилось. Ты же уже поняла это, правда?

Её взгляд теплеет, скользит по моим глазам, носу и останавливается на губах.

Скажи это. Прошу, просто скажи.

— Спасибо тебе, Джулиан, — говорит она вместо этого.