Чтение онлайн

Марш также не смог изменить мнения на Капитолийском холме. Хьюберт Хамфри, один из ведущих либералов, с горечью констатировал, что марш не повлиял ни на одно голосование по медленно продвигающемуся законопроекту о гражданских правах. Джозеф Раух, ведущий либеральный лоббист, позже добавил: «Марш был прекрасным выражением всего лучшего, что есть в Америке. Но я считаю нереальным предположить, что он имел какое-то отношение к принятию законопроекта о гражданских правах, потому что три месяца спустя, когда Кеннеди был убит, он был абсолютно заблокирован». [1233]

Раух оказался прав, поскольку в течение следующих нескольких месяцев мера по защите гражданских прав медленно продвигалась в Конгрессе. Возобновившееся насилие тем временем запятнало Юг; в сентябре в церкви Бирмингема взорвалась бомба, убив четырех чернокожих девочек и едва не вызвав бунт. [1234] К концу октября в законопроект был добавлен новый слабый раздел, предусматривающий создание Комиссии по равным возможностям в сфере занятости, которая должна была обладать полномочиями по проведению расследований. Но законопроект завис в Палате представителей и в конце ноября не смог выйти из враждебного Комитета по правилам конгрессмена Смита. Хотя ожидалось, что законопроект пройдет Палату представителей, он наверняка столкнется с филибастером в Сенате. Перспективы принятия законопроекта казались весьма отдалёнными, а о взволнованной риторике Мартина Лютера Кинга 28 августа на Холме, казалось, почти забыли.

Тупик, в который зашел законопроект, послужил хорошим символом более значительных успехов Кеннеди в области внутренней политики в период с 1961 по конец 1963 года. Действительно, его перспективы в Конгрессе (где демократы потеряли пять мест в Палате представителей в 1962 году) в 1963 году выглядели не лучше, чем ранее. 12 ноября 1963 года газета «Нью-Йорк таймс» отметила: «Редко когда на Капитолийском холме царила такая атмосфера уныния и такое ощущение беспомощности в борьбе с ней. Это была одна из наименее продуктивных сессий Конгресса на памяти большинства его членов». Это было мрачное, но точное описание перспектив внутренних перемен в то время. Кеннеди возбудил либеральные надежды, но не смог преодолеть давно укоренившуюся власть консервативной коалиции в Конгрессе. Новые рубежи все ещё оставались на расстоянии.

В сентябре 1960 года Кеннеди произнёс одну из своих самых антикоммунистических предвыборных речей в Солт-Лейк-Сити. Она хорошо отразила зажигательную риторику эпохи холодной войны и подвела итог широко распространенному американскому взгляду на мир. «Враг, — сказал он, — это сама коммунистическая система — несокрушимая, ненасытная, все более настойчивая в своём стремлении к мировому господству… Это не только борьба за господство оружия. Это также борьба за господство между двумя конфликтующими идеологиями: свобода под Богом против безжалостной, безбожной тирании». [1235] Кеннеди часто говорил в этом ключе (хотя обычно без религиозного акцента), описывая биполярный мир добра и зла. Его предупреждения о «ракетном разрыве» усиливали эту манихейскую перспективу. Его драматическая инаугурационная речь, хотя и содержала примирительные пассажи о переговорах, больше всего запомнилась часто цитируемыми строками «Мы заплатим любую цену, понесем любое бремя, справимся с любыми трудностями, поддержим любого друга, выступим против любого врага, чтобы обеспечить выживание и успех свободы». В этом выступлении ещё раз подчеркивается мрачное отношение к холодной войне, а также его решимость сделать все возможное, чтобы остановить продвижение коммунизма.

Некоторые из алармистских заявлений Кеннеди отражали политические расчеты. Будучи беспартийным кандидатом в президенты, он критиковал достижения Эйзенхауэра, хотя и признавал, что Айк, как и большинство американских политических лидеров, был таким же «холодным воином», как и он сам. Тем самым Кеннеди (как и Айк) упустил шанс поговорить с общественностью о здравом смысле. Действительно, Кеннеди, который заботился прежде всего о внешней политике, был лучше информирован о ней, чем о многих внутренних делах. Он знал, что Советский Союз и Китайская Народная Республика ожесточенно противостоят друг другу, что ни одна из коммунистических держав не готова к войне и не стремится к ней, и что беспокойные порывы национализма и антиколониализма в Азии и Африке представляют, возможно, большую угрозу для мировой стабильности, чем международный коммунизм. Чтобы направить эти стремления в нужное русло и использовать энергию идеалистически настроенных американских добровольцев, он создал Корпус мира, который занимался содействием экономическому развитию во всём мире.

Несмотря на свою риторику, Кеннеди также понимал, что ракетного разрыва не существует. Министр обороны Роберт Макнамара откровенно признал это перед Конгрессом в начале 1961 года. Кеннеди был достаточно реалистом, чтобы понять, что Соединенные Штаты не могут и не должны пытаться переделать мир. Он надеялся реализовать чуть менее амбициозную программу: сдержать коммунизм и сформировать баланс сил, более благоприятный, чем прежде, для Соединенных Штатов и их союзников. [1236]

Однако рассматривать высказывания Кеннеди в контексте не значит утверждать, что внешняя политика при нём лишь повторяла политику Эйзенхауэра и Трумэна. Напротив, личный подход Кеннеди к внешним делам в сочетании с силами, в основном не поддающимися его контролю, способствовал в первые два года его правления эскалации напряженности в отношениях с Советским Союзом. Это были самые пугающие годы холодной войны. [1237]

Три внешние силы ограничивали свободу действий Кеннеди во внешней политике и ещё больше ужесточили холодную войну в начале 1960-х годов. Одной из них была сохраняющаяся мощь того, что Эйзенхауэр в своём прощальном обращении назвал военно-промышленным комплексом. Поставщики вооружений и военные руководители, с удовольствием подкрепляя разговоры о ракетном разрыве, усилили свои требования о все более значительных расходах на оборону. Особенно сильное влияние они сохранили в Конгрессе. Айку, который большую часть своей жизни был военным офицером, удалось противостоять некоторым из этих требований. Его преемник не имел такого престижа или пристрастия.

Вторым внешним фактором был накал антикоммунистического общественного мнения в Соединенных Штатах. В этом мнении не было ничего нового, но приход к власти на Кубе Фиделя Кастро и наглость Хрущева после «дела У–2» ещё больше подогрели его. Так же как и риторика, подобная той, что произнёс Кеннеди в Солт-Лейк-Сити. Газетные и журнальные публикации нагнетали страх в первые месяцы пребывания Кеннеди у власти. В январе Time опубликовал большой материал, в котором утверждалось, что «глубинный конфликт между Западом и коммунизмом» разгорается на трех фронтах — на Кубе, в Лаосе и в Конго. За ним последовал Newsweek со специальным разделом 23 января. «По всему неспокойному миру от Берлина до Лаоса, — говорилось в начале статьи, — кипит коммунистическая угроза, и нигде она не выглядит так зловеще, как на Кубе». В конце статьи предупреждалось: «Самая большая проблема, которая стоит перед Джоном Кеннеди, и ключ к большинству других его проблем — как противостоять агрессивной мощи коммунистического блока». [1238]

Третьей внешней силой стало провокационное поведение Хрущева. 6 января советский лидер произнёс особо воинственную речь, которая была опубликована за два дня до инаугурации Кеннеди. Среди прочего в ней СССР обещал поддерживать «национально-освободительные войны». Эксперты в Кремле сообщили Кеннеди, что Хрущев и раньше говорил подобное, но президент отреагировал резко, велев всем своим помощникам внимательно изучить обращение. «Читайте, отмечайте, изучайте и внутренне переваривайте его», — настаивал он.

В данном случае Кеннеди переборщил, но у него было достаточно причин беспокоиться о своём противнике. Хрущев из кожи вон лез, чтобы похвастаться советскими достижениями, такими как исторический полет советского космонавта Юрия Гагарина на орбиту 12 апреля. Он был груб с Кеннеди, когда два лидера встретились в Вене в июне, и в течение последующих двух лет он разглагольствовал о советской мощи. [1239] Почему Хрущев повел себя так вызывающе, до сих пор неясно; Советский Союз оставался чрезвычайно скрытным. Возможно, он хотел произвести впечатление на Китай своей способностью противостоять противникам, возможно, он чувствовал давление со стороны военных лидеров внутри страны, возможно, он считал молодого Кеннеди слабым. В любом случае поведение СССР в период с 1961 по 1963 год выглядело необычайно жестким. Оно вызвало у Кеннеди и его советников глубокое беспокойство и укрепило их собственную жесткость. [1240]

Ни одному президенту, столкнувшемуся с такими внешними обстоятельствами, не было бы легко вести вдумчивые переговоры с Советским Союзом. Тем не менее, Кеннеди принёс с собой предположения и взгляды, которые ещё больше усилили напряженность холодной войны. Одним из них была его вера в оборонную политику «гибкого реагирования», как её стали называть. Как и многие американцы, Кеннеди долгое время осуждал чрезмерную, по его мнению, зависимость администрации Эйзенхауэра от ядерного оружия. Он неоднократно заявлял, что оно малопригодно в региональных конфликтах. Соединенные Штаты должны наращивать обычные силы, чтобы иметь возможность гибко реагировать на обстоятельства. Как он выразился в июле 1961 года, «мы намерены иметь более широкий выбор, чем унижение или тотальная война». [1241]