Чтение онлайн

Таким образом, сессия 1966 года оказалась лишь слабым последним «ура» для либерализма на Капитолийском холме. На протяжении всей сессии консерваторы твердили о недостатках принятых ранее законов «Великого общества», в частности тех, которые были частью войны с бедностью. [1612] Особенно они нападали на Суд Уоррена, который они обвиняли в росте преступности и расовых беспорядках в городах. Джеральд Форд из Мичигана, лидер республиканцев в Палате представителей, спрашивал: «Как долго мы будем отказываться от закона и порядка — основы любой цивилизации — в пользу мягкой социальной теории, согласно которой человек, бросающий кирпич в ваше окно или зажигательную бомбу в вашу машину, — это просто непонятый и обездоленный продукт неполной семьи?» [1613]

Сторонники прав обездоленных одержали несколько побед на выборах 1966 года, в том числе триумф Уолтера Мондейла, молодого либерала, который заменил Хамфри в Сенате. Избиратели Массачусетса направили в Сенат Эдварда Брука, умеренно либерального республиканца, который стал первым в истории США чернокожим, всенародно избранным в верхнюю палату. [1614] Но консерваторы добились большего. Калифорнийцы выбрали губернатором Рональда Рейгана, а не занимавшего этот пост два срока Эдмунда «Пэта» Брауна, победившего Никсона в 1962 году. Жители Алабамы, которым закон не позволил переизбрать Уоллеса, поставили вместо него его жену Лурлин: Уоллес фактически остался губернатором. Лестер Мэддокс, ярый расист, получивший известность тем, что запретил чернокожим посещать свой ресторан, стал губернатором Джорджии. Республиканцы, в большинстве своём консерваторы, сменили сорок семь действующих демократов в Палате представителей и трех — в Сенате.

Озадаченный Джонсон понял, что на стене пишут консерваторы. Его послание о положении дел в стране в 1967 году было настолько скромным, что обозреватель Джеймс Рестон высмеял его как обращение «о пушках и маргарине». Тем не менее, ЛБДж продолжал настаивать на городских реформах, и в 1968 году Конгресс разрешил выделить 5,3 миллиарда долларов федеральных денег в течение следующих трех лет на субсидирование дешевого частного жилья. Предполагалось, что закон приведет к строительству 1,7 миллиона домов или квартир в течение следующих десяти лет. Закон о жилье действительно привел к всплеску строительства. Но многие застройщики, как и в прошлом, умудрялись обходить контроль качества и возводить некачественные объекты. Разразились скандалы, истощившие поддержку конгресса. К 1970 году программа была в основном приостановлена. [1615]

ЛБДж также продолжал оказывать давление на свой законопроект об открытом жилье. В апреле 1968 года Конгресс развернулся и одобрил его. Мера была амбициозной, запрещая дискриминационные практики, затрагивающие 80 процентов жилья в стране. Однако Конгресс принял решение только потому, что был напуган беспорядками, последовавшими за убийством Мартина Лютера Кинга. Закон, как правило, требовал, чтобы заявители несли бремя доказывания, и предусматривал лишь слабое правоприменение. Учитывая широко распространенный отказ белых жить рядом с чернокожими, закон об открытом жилье, знаковый законодательный акт в области гражданских прав на бумаге, на практике практически ничего не сделал для содействия десегрегации жилых районов в городах. [1616]

Конгресс 1968 года также продемонстрировал свой постоянный страх и гнев по поводу городских беспорядков, которые стали нарастать с 1965 года. Закон об открытом жилье содержал жесткие положения против людей, пересекающих границы штатов с целью подстрекательства к беспорядкам: наказание до пяти лет тюрьмы и штрафы до 10 000 долларов. Два месяца спустя Конгресс одобрил Всеобъемлющий закон о борьбе с преступностью и безопасных улицах, который предусматривал выделение чуть более 100 миллионов долларов на модернизацию правоохранительных органов. Законодатели также включили в законопроект положения, разрешающие местным и штатным, а также федеральным правоохранительным органам заниматься прослушиванием и подслушиванием в ряде ситуаций. Некоторое время президент рассматривал возможность наложения вето на законопроект, который был направлен против Миранды и других решений Верховного суда. Но законопроект пользовался большой популярностью не только на Холме, но и, похоже, среди избирателей. Правительство, говорили люди, должно быть «жестким» по отношению к преступности. В итоге Джонсон с сожалением подписал законопроект, ставший последним и во многом самым консервативным законодательным актом за все время его президентства. [1617]

Трудности Джонсона с Капитолийским холмом, хотя они и бросались в глаза на фоне его успехов в 1964 и 1965 годах, не были чем-то новым в современной политической истории Соединенных Штатов. Все его либеральные предшественники, включая Рузвельта, проигрывали битвы с группами давления и консервативной коалицией в Конгрессе. Однако новым для реформаторов стало нарастание четко сформулированных сомнений в способности правительства решать социальные проблемы. Эти сомнения были особенно сильны среди ряда некогда либеральных интеллектуалов и политиков, которые подвергли программы «Великого общества» — помощь образованию, Medicare и Medicaid, а главное, войну с бедностью — тщательному анализу после 1965 года. Некоторые из них писали для журнала Commentary, который редактировал Норман Подхоретц, превратившийся из левоцентриста в начале 1960-х годов в консерватора после 1968 года. Другие публиковались в новом журнале The Public Interest, который впервые появился в 1965 году. Он привлек некоторых из самых известных интеллектуалов страны в области социальных наук, включая Дэниела Мойнихана, социологов Натана Глейзера, Джеймса Уилсона и Дэниела Белла, а также политического философа Ирвинга Кристола. [1618]

Некоторые из этих писателей отказывались писать «консервативно». Белл называл себя социалистом в экономике, либералом в политике и консерватором только в культуре. Он считал себя «скептическим вигом», человеком, который верит в прогресс, но сомневается, что правительство может сделать многое для его укрепления. Но многие другие, в частности Кристол и Эдвард Бэнфилд, изучавший городские проблемы, стали лидерами «неоконсервативного» интеллектуального всплеска в Соединенных Штатах. Вместе с либертарианцами, такими как Милтон Фридман, особенно влиятельный экономист, они с тревогой указывали на резкое увеличение числа правительственных программ, бюрократических структур и служащих, которые были созданы администрациями Кеннеди и Джонсона. Правительство, говорили они, раздулось до слоновьих размеров. При этом оно сильно стимулировало ожидания населения. Однако пропасть между ожиданиями и достижениями увеличилась, что вызвало опасно высокий уровень разочарования и поляризации. Между тем количество федеральных нормативных актов увеличилось, казалось, до невероятных размеров, угрожая обездвижить американские институты в путах бюрократии. [1619]

Интеллектуалы, конечно, обычно мало влияли на ход государственной политики в Соединенных Штатах. Так было и в середине и конце 1960-х годов. Немногие американцы или члены Конгресса читали «Общественный интерес». Тем не менее, стремительный взлет «неоконов» к интеллектуальной респектабельности был показателен. А их жалобы, особенно на «мертвую руку бюрократии», олицетворяли новое настроение сомнения. В конце концов, правительство явно переоценило свои знания и опыт. Война с бедностью была в лучшем случае стычкой. Хуже того, «лучшие и умнейшие» либералы допустили серьёзную ошибку во Вьетнаме. По этим причинам консерваторы успешно перешли в наступление в общественных дебатах. Либералы, столь уверенные и оптимистичные всего несколькими годами ранее, выглядели усталыми и неуверенными в себе. Это внезапное и во многом неожиданное развитие событий стало одним из самых долговременных наследий середины 1960-х годов. [1620]

КАК ПОКАЗАЛИ БАТалии по поводу закона об открытом жилье в Конгрессе, расовый конфликт оставался самым острым вопросом в американской политике и обществе в период с 1966 по 1968 год. В эти годы «чёрная сила» заменила межрасовую принадлежность в качестве руководящего принципа движения за гражданские права, на Севере усилилась агитация за расовую справедливость и «права», а расовые бунты сотрясали города. Даже более чем обычно, это были неспокойные годы в послевоенных расовых отношениях.

В этих потрясениях было много иронии. Никогда ещё чернокожие жители Соединенных Штатов не добивались таких успехов, как в период с 1963 по 1966 год. Законы о гражданских правах наконец-то обеспечили юридическое равенство. Судебные процессы, а также угроза потери федеральной помощи на образование стали заставлять школьные округа (за исключением глубокого Юга) принимать чернокожих в белые школы: в 1964 году только 2 процента южных чернокожих посещали бирасовые школы, а к 1968 году этот процент вырос до 32. [1621] Роберт Уивер, первый чернокожий, занявший пост в кабинете министров в недавно созданном HUD (Housing and Urban Development, 1965), возглавил попытки администрации улучшить жилищные условия для чернокожих и бедных. Чернокожие также беспрецедентно использовали свой политический потенциал. В 1967 году избиратели Гэри избрали мэром чернокожего Ричарда Хэтчера. Избиратели в Кливленде выбрали Карла Стоукса, ещё одного чернокожего. Это были первые афроамериканцы, ставшие мэрами крупных городов в истории США. В июне того же года Тургуд Маршалл стал первым негром, утвержденным в качестве судьи Верховного суда. У чернокожих даже улучшилось экономическое положение, в основном благодаря общему росту благосостояния (а не «Великому обществу»). Комментаторы с радостью отмечали, что формируется значительный чёрный средний класс. Фактически Соединенные Штаты находились на пути к тому, чтобы стать, возможно, наименее расистским обществом с преобладанием белого населения в мире. [1622]

Кроме того, опросы показали, что большинство чернокожих с оптимизмом смотрели на своё будущее и положительно оценивали достоинства десегрегации. Лишь меньшинство, казалось, было увлечено радикальными идеями. Миллионы же оставались глубоко привязанными к своим церквям, число членов которых значительно превышало число членов организаций по защите гражданских прав. Многие из этих церквей возглавляли консерваторы. Лишь очень небольшое число афроамериканцев, как и прежде, вступали в «Нацию ислама» или другие воинственно настроенные чёрные организации или открыто идентифицировали себя с ними. Мартин Лютер Кинг, который в эти годы ненасильственно боролся за открытые жилищные законы в Чикаго и других американских городах, оставался самым почитаемым чернокожим лидером в стране.