Чтение онлайн

Рост оппозиции его политике усилил эту одержимость. Хотя опросы в середине 1967 года показали, что большинство населения все ещё поддерживает войну, они также выявили растущее недовольство населения работой Джонсона на посту президента. Одобрение его действий по ведению войны упало до минимума в 28 процентов в октябре. [1573] Отчаявшись, Джонсон мучительно переживал новости об американских потерях. Он плакал, подписывая письма с соболезнованиями. Ему было трудно уснуть, и он бродил по коридорам Белого дома по ночам. Часто он вторгался в оперативный отдел, чтобы проверить данные о потерях в 4:00 и 5:00 утра. Иногда он ускользал ночью, сопровождаемый только агентами Секретной службы, чтобы помолиться и почитать Священное Писание с монахами в небольшой католической церкви на юго-западе Вашингтона. [1574]

В то же время Джонсон потерял терпимость к разногласиям и даже спорам. Репортеры и обозреватели стали врагами. «Я чувствую себя в стране как гончая сука в течке», — сказал он, используя характерную сексуальную метафору. «Если ты бежишь, они [пресса] отгрызают тебе хвост. Если стоишь на месте, они тебе его подставляют». [1575] «Газетчики, — добавил он, — единственная группа, которая работает без лицензии. Репортеры могут проявлять полную безответственность, лгать и искажать факты, и им не перед кем отвечать». [1576] Джонсон стал ненавидеть общественных деятелей — Роберта Кеннеди, к тому времени сенатора от Нью-Йорка, Мартина Лютера Кинга, Фулбрайта (или «Полубрайта», как называл его Джонсон), — которые осмеливались подвергать сомнению его политику. Те, кто высказывал сомнения на встречах в Белом доме, такие как Макнамара, ни к чему не пришли. Джонсон не доверял даже советникам в Совете национальной безопасности. Некоторые из них, жаловался он позже, были «как сито. Я не мог их контролировать. Вы знали, что после заседания Совета национальной безопасности каждый из этих парней побежит домой, чтобы рассказать жене и соседям о том, что они сказали президенту». [1577] К концу 1967 года Джонсон чувствовал себя полностью комфортно только с горсткой помощников, таких как Раск и Ростоу, которые присоединялись к нему на полуденных обедах по вторникам, где они выбирали цели для бомбардировок. Он доминировал над ними, практически требуя подхалимства. Ловкий и услужливый дирижер законодательных органов, который оркестровал Великое общество, превратился в испуганного и взвинченного маэстро, который вздрагивал при звуке диссонирующей ноты.

Особенно расстраивала президента ловушка, в которую его заманила военная ситуация. Военные лидеры, такие как Уэстморленд, уверяли его, что Соединенные Штаты смогут одержать победу, но Уэстморленд также продолжал просить разрешения на ведение наземной войны в Лаосе, Камбодже и Северном Вьетнаме.

Он также просил увеличить количество американской живой силы и материальных средств. В апреле 1967 года он запросил ещё 95 000 солдат, что позволило бы довести общую численность до 565 000. Он добавил, что в 1969 финансовом году потребуется ещё 100 000. Он сообщил Джонсону, что «в прошлом месяце мы достигли точки пересечения. В районах, за исключением двух северных провинций, уничтожение [противника] будет превышать пополнение сил». Джонсон, однако, выступал против продления наземной войны и не решался объявить о таком масштабном увеличении численности войск. «Чем все это закончится?» — ответил он. «Когда мы добавляем дивизии, разве враг не может добавить дивизии? Если да, то чем все это закончится?» У Вестморленда не было хорошего ответа на этот вопрос. [1578]

Отчеты Уэстморленда, как правило, были излишне оптимистичными. В июне он оценил численность противника в 298 000 человек, в то время как цифры ЦРУ колебались между 460 000 и 570 000. Оценки «Уэсти» не учитывали силы «самообороны» численностью 200 000 человек и более, которые FNL мог развернуть в случае необходимости. [1579] Эти цифры оказались слишком большими для Макнамары, который все более скептически относился к обнадеживающим сообщениям с мест. Тогда он санкционировал широкомасштабный обзор войны, который впоследствии стал известен как «Документы Пентагона». Даже Уэстморленд признал, что определение численности оппозиции зависело от того, как считать противника. Угадывать численность вражеских войск, по его словам, было все равно что «пытаться оценить тараканов на кухне». [1580]

Кроме того, большинство советников знали, что Джонсон не любит пессимистичные отчеты, и ограждали его от плохих новостей. Неутешительные оценки ЦРУ попадали на стол Уилера, председателя Объединенного комитета начальников штабов. Уилер был особенно напуган тем, что такие запросы, как у Уэстморленда, могут каким-то образом просочиться в СМИ. Он сказал Уэстморленду: «Если эти цифры станут достоянием общественности, они буквально сорвут крышку с Вашингтона. Пожалуйста, сделайте все необходимое, чтобы эти цифры не повторились в СМИ и не стали достоянием общественности». [1581]

По политическим причинам Джонсон не решился принять более экспансивные идеи военных советников в середине 1967 года. В августе он ограничил увеличение численности войск до 45 000 человек. В результате общая численность войск должна была составить около 515 000 человек. Но президент вряд ли был обманут тем, что его оградили от плохих новостей, ведь к тому времени он изучил сотни и сотни документов и отчетов. У него были «большие уши» для разведки. Несмотря на оптимистичные сообщения с мест, он прекрасно понимал, что война идет плохо как для США, так и для Южного Вьетнама. Бомбардировки не сдерживали противника; миссии по поиску и уничтожению, а также по умиротворению не работали; коммунисты контролировали огромные территории южновьетнамской сельской местности.

Тем не менее президент не отступал от намеченного курса. Одобряя эскалацию в течение почти трех лет, он отказывался верить, что Юг нельзя спасти. Вызвав Уэстморленда в Вашингтон в ноябре 1967 года, он запустил молниеносную рекламную кампанию. Под руководством ЛБДж Уэстморленд сообщил прессе то, что к тому времени уже стало избитым клише: «В конце туннеля есть свет». Он добавил: «Я абсолютно уверен, что если в 1965 году враг побеждал, то сегодня он, безусловно, проигрывает. Есть основания полагать, что вьетконговцы и даже Ханой знают об этом… Знаменательно, что враг не выиграл ни одного сражения за более чем год». [1582]

Пиар-битва в ноябре 1967 года была характерна для Джонсона: смелая, тщательно срежиссированная, оптимистичная, грандиозная в своих ожиданиях. Хотя в частном порядке он мучился, он не сдавался. Подобно техасцам, сражавшимся в Аламо, он будет стоять на защите своих убеждений.

Хотя война во Вьетнаме поколебала оптимизм либералов, воображавших, что Новая граница и Великое общество преобразуют Соединенные Штаты, она была лишь одним из многих источников «обратной реакции», как её стали называть, которая набирала силу после 1965 года и поляризовала нацию. Корни этой реакции, хотя и были разнообразны, в основном проистекали из расовых и классовых противоречий. Они были настолько глубоки, что почти наверняка раскололи бы нацию даже в отсутствие военной эскалации.

Необычайное изобилие послевоенного американского общества, ставшее благословением для миллионов людей, во многом усугубило эти разногласия. К 1967–68 годам, когда экономика достигла своего пика, она сотворила чудеса с уровнем жизни. Даже в большей степени, чем раньше, люди воспринимали как должное удобства, которые предыдущим поколениям показались бы роскошью. Миллионы американцев, принадлежавших к все более многочисленному среднему классу, теперь полагали, что их дети смогут поступить в колледж или университет и добиться большего, чем они сами. Они также воображали, что современная наука и технологии радикально уменьшат страдания и наполнят их жизнь комфортом. Они были уверены, что это лишь вопрос времени, когда Соединенные Штаты, величайшая в мире нация, отправят человека на Луну.

Однако рост уровня жизни также привел к росту ожиданий, особенно среди огромной и самоуверенной когорты молодых людей — поколения бэби-бума, выросших в изобилии послевоенного мира. К концу 1960-х годов эти ожидания затронули и американцев из менее благополучных социально-экономических слоев. Чернокожие, добившись правовой защиты в рамках законодательства о гражданских правах 1964 и 1965 годов, стали требовать социального и экономического равенства. Бедные люди, в том числе получатели социального обеспечения, настаивали на своём «праве» на лучшие пособия. Этнические группы, в частности мексиканцы и коренные американцы, становились все более самосознательными и, как и чернокожие, прибегали к прямым действиям для достижения своих целей. Женщины тоже подняли знамя равных прав. В 1966 году будущие лидеры сформировали Национальную организацию женщин.

Большинство этих групп охотно обращались к правительству, особенно к Вашингтону, за разрешением своих недовольств. Как и либералы, к которым многие протестующие относились с презрением, они надеялись, что смогут повлиять на систему и расширить Великое общество. Однако их ожидания стали грандиозными, и они проявляли нетерпение. Все чаще они требовали не только льгот, но и гарантий и прав. Рост правосознания, расцвет которого пришёлся на начало и середину 1960-х годов, к 1970 году занял центральное место в культуре. Революция прав получила особое вдохновение от движения за гражданские права, которое, в свою очередь, опиралось на один из самых стойких элементов американского вероучения: веру в равные возможности людей. [1583] Как показало принятие законов о гражданских правах, значительное большинство людей поддерживало этот идеал, и они продолжали делать это, несмотря на последовавшую обратную реакцию: законы продолжали иметь значение. Однако, как показали события после 1965 года, американцы стали гораздо менее благосклонны, когда люди требовали «права» на социальное равенство или особые льготы для групп населения. Это заводило революцию прав слишком далеко.