Чтение онлайн

Почему же в своё время Стивенсон привлек столько поклонников? Демократам, которые следовали за ним, нравился его солидный послужной список интернационалиста в 1930-х годах и его служба в Госдепартаменте во время Второй мировой войны, работа, которая помогла в организации Организации Объединенных Наций. Он был представителем демократического истеблишмента со значительным опытом в сфере иностранных дел. Когда демократы Иллинойса искали честного демократа для участия в выборах губернатора в 1948 году, они обратились к Стивенсону. Благодаря тому, что он баллотировался по адресу против слабой оппозиции, он доказал, что эффективно собирает голоса избирателей, получив самое большое большинство голосов в истории Иллинойса и значительно опередив Трумэна. Он был эффективным губернатором, привлекавшим в свою администрацию способных и преданных делу людей. Для политиков, искавших жизнеспособного кандидата в президенты в 1952 году — Трумэн благоразумно отказался баллотироваться снова — Стивенсон, губернатор электорально значимого штата, был очевидным кандидатом. После долгих колебаний он согласился баллотироваться. [625]

Либеральные демократы особенно любили Стивенсона — это не слишком сильный глагол, — потому что он, казалось, был всем тем, чем не был Эйзенхауэр. Они обожали его речи, которые он часами репетировал, прежде чем произнести с таким лоском и словарным запасом, который многие интеллектуалы считали прекрасным. (Некоторые не считали: Хоу отметил, что Стивенсон был из тех, кто называл лопату орудием для поднятия тяжелых предметов.) В этом обожании присутствовал интеллектуальный снобизм; республиканцы насмешливо заявляли, что «яйцеголовые» составляли основу его поддержки. Но многие из его речей действительно были порывами интеллектуального свежего воздуха среди затхлого политического дискурса, который часто превращался в предвыборное ораторство в 1940-х и 1950-х годах. Поэтому «яйцеголовые» были счастливы принять в них участие. Дэвид Лилиенталь заявил, что речи Стивенсона были «просто жемчужинами мудрости, остроумия и смысла». Журналист Ричард Ровере добавил: «Его дары более впечатляющие, чем у любого президента или любого претендента на этот пост от основной партии в этом веке». [626]

Стивенсон провел достойную, ориентированную на решение проблем кампанию, в которой он обещал «говорить с американским народом разумно». Это тоже очень понравилось либеральным сторонникам и интеллектуалам. Но как кандидату от демократов ему неизбежно пришлось столкнуться с партийными нападками на деятельность Трумэна. Республиканцы с жаром осуждали ползучую коррупцию — «бардак в Вашингтоне», как они это называли — в администрации Трумэна после 1950 года. Трумэновские годы, кричали они, были связаны с «разбоем дома, разбоем за границей». На самом деле коррупция была незначительной, в основном связанной с влиянием в небольших масштабах, но она существовала, и Трумэн — всегда верный друзьям — не спешил её пресекать. В конце концов, секретарь Трумэна по назначениям был осужден за получение взяток, а девять федеральных служащих Финансовой корпорации реконструкции и Бюро внутренних доходов попали в тюрьму. [627]

Ещё больший вред Стивенсону нанесли громкие и настойчивые обвинения в том, что демократы были «мягкими» по отношению к коммунизму. Красная угроза и Корея подавляли другие вопросы, включая гражданские права и трудовые споры, которые были важны в 1948 году. Как и в предыдущие годы, правые республиканцы возглавили это наступление, часто безответственно. Маккарти назвал годы Рузвельта-Трумэна «двадцатью годами измены». Обращаясь к «Алгеру — то есть Адлаю», он сказал, что хотел бы сесть в предвыборный поезд Стивенсона с бейсбольной битой и «научить патриотизму маленького Адлая». Никсон назвал Стивенсона «Адлаем-уступчиком», сказал, что у него «докторская степень в трусливом колледже Дина Ачесона по сдерживанию коммунизма», и напомнил избирателям, что стране будет лучше с «президентом в хаки, чем с президентом, одетым в розочки Госдепартамента». [628]

Подобная риторика была направлена на преодоление региональных, классовых и этнических противоречий, бушевавших в американском обществе в послевоенное время. Как и Маккарти и его союзники, газета Chicago Tribune регулярно нападала на либеральную восточную интеллигенцию, однажды опубликовав заголовок HARVARD TELLS INDIANA HOW TO VOTE. В её колонках мужественность регулярно ассоциировалась с антикоммунизмом, и подразумевалось, что Стивенсон был не совсем «настоящим мужчиной». Реакционная газета New York Daily News называла Адлая «Аделаидой» и говорила, что он «трелирует» свои речи «фруктовым» голосом, используя «слова из чашки», которые напоминают о «благовоспитанной деве, которая никогда не сможет забыть, что получила пятерку по красноречию в школе мисс Смит». [629]

Эйзенхауэр чувствовал себя неуютно в окружении оголтелых «красных» и сам избегал их. Большинство его речей были скучными и незапоминающимися. Когда сенатор Дженнер, назвавший Маршалла «прикрытием для предателей», обнял его на платформе в Индианаполисе, Эйзенхауэр вздрогнул и поспешно отошел. Он сказал одному из помощников, что «почувствовал себя грязным от прикосновения этого человека». Но вопрос «мягкости по отношению к коммунизму» доминировал в стратегии GOP в 1952 году, и Эйзенхауэр не сделал ничего, чтобы сдержать пристрастное рвение других республиканцев, включая своего товарища по выборам. Оказавшись в маккартистском Висконсине, Айк пошёл на то, чтобы удалить из подготовленной речи абзац, в котором воздавалось должное Маршаллу, который руководил его военной карьерой. Тем самым он поклонился Маккарти, который в Милуоки поднял руку, когда Айк произносил теперь уже отредактированную речь. Репортеры, видевшие оригинальную версию, осуждали Айка за его безрассудство. Сам Эйзенхауэр чувствовал себя пристыженным. Но он не извинился за свой поступок, и риторика «красной угрозы» раздувалась на протяжении всей кампании. [630]

Ничто так не подпитывало антикоммунистические настроения, как все ещё зашедшая в тупик борьба в Корее. Лидеры GOP придумали символ, который прижился: K1C2 — «Корея, коммунизм, коррупция». Эйзенхауэр и сам не преминул воспользоваться этими чувствами. Признавая, что Стивенсон может быть остроумным, он говорил людям, что не находит повода для улыбки. «Разве забавно, — спрашивал он, — что мы ввязались в войну в Корее; что мы уже потеряли 117 000 наших американцев убитыми и ранеными; разве забавно, что война, похоже, как никогда близка к реальному решению; что у нас нет реального плана по её прекращению? Забавно ли, когда обнаруживаются доказательства того, что в правительстве есть коммунисты, а мы получаем холодное утешение в виде ответа „красная селедка“?» [631]

Опросы показывали, что Эйзенхауэр далеко впереди, и казалось, что ничто не сможет сорвать его кампанию. Однако в середине сентября возникло одно большое противоречие: в прессе появились откровения о том, что у Никсона был частный политический «фонд», пожертвованный богатыми калифорнийскими сторонниками. Это не должно было стать большой проблемой, поскольку фонд был небольшим (около 16 000 долларов) и легальным. У многих политиков, включая Стивенсона, были подобные источники наличности. Но обвинительные редакционные статьи в прессе нервировали Айка, который, как говорят, заметил тогда: «Какой смысл нам вести крестовый поход против того, что происходит в Вашингтоне, если мы сами не чисты как зуб гончей?» [632] После этого Эйзенхауэр замялся, отказавшись публично выступить в защиту своего товарища по выборам. Никсон все больше приходил в ярость, поскольку спор грозил разрушить его политическую карьеру. Позвонив Айку, он заявил: «В таких делах наступает момент, когда нужно либо нагадить, либо слезть с горшка». Эйзенхауэр признался, что был потрясен подобными высказываниями, и оставил Никсона в подвешенном состоянии. Никсон позже жаловался, что из-за такого отношения Эйзенхауэра он чувствовал себя «маленьким мальчиком, которого поймали с вареньем на лице». [633] С этой проблемой Никсон отправился на национальное телевидение, чтобы защитить себя. Он говорил тридцать минут, в течение которых подробно описывал далеко не самые большие финансовые активы своей семьи. Его жена, Пэт, была глубоко расстроена и позже жаловалась: «Почему мы должны рассказывать людям на сайте, как мало у нас есть и сколько мы должны?» Но Никсон маршировал под свой собственный барабан. У Пэт, сказал он, нет норковой шубы (в отличие от жены демократа, который был причастен к «бардаку в Вашингтоне»), но «у неё есть вполне респектабельное республиканское суконное пальто». Затем Никсон рассказал своей огромной аудитории о «маленькой собачке породы кокер-спаниель… черно-белой пятнистой», которая была прислана им в Вашингтон «аж из Техаса» в начале предвыборной кампании. «Наша шестилетняя девочка Триша назвала её Чекерс. И вы знаете, дети любят эту собаку, и я просто хочу сказать, что независимо от того, что они говорят о ней, мы её оставим». [634]

Речь Чекерса, как её стали называть, была безвкусной и безрадостной, и многие современники говорили об этом. Но это было и смелое выступление решительного и агрессивного человека, которого покинули многие из его так называемых друзей. Реакция публики на его усилия была в подавляющем большинстве случаев благоприятной. Многие люди разрыдались. Эйзенхауэр, который нервно наблюдал за речью, вскоре осознал благоприятную реакцию и пришёл к выводу, что Никсон спас себя. Он вызвал Никсона с Запада в Уилинг, Западная Вирджиния, и сказал ему: «Ты мой мальчик». Этот комментарий как нельзя лучше отражает снисходительность, с которой Айк относился к своему гораздо более молодому товарищу по выборам. Никсон гордился тем, что сделал, убеждая себя в том, что он мастер телевидения и может превзойти любого, кто попытается противостоять ему на экране. Но он также чувствовал горечь. Он никогда не забывал, как плохо с ним обращались, и правильно назвал спор, который мог погубить его политические амбиции, «самым болезненным личным кризисом в моей жизни». [635] Замечательное выступление Никсона имело и другой эффект: оно, как никакое другое событие того времени, продемонстрировало потенциальную силу телевидения в политике. К тому времени это должно было стать очевидным для политических профессионалов, ведь телевидение переживало бум, как почти ничто другое в стране. В 1951 году 9 миллионов человек наблюдали за подписанием мирного договора с Японией. Число домохозяйств с телевизорами выросло с примерно 172 000 во время кампании 1948 года до 15,3 миллиона в 1952 году. Это составляло около трети американских домохозяйств. Но политики не сразу оценили потенциал перемен. Стивенсон пренебрежительно относился к телевидению, утверждая, что никогда его не смотрел. Он использовал его во время предвыборной кампании, но только как средство демонстрации своих ораторских способностей. Хотя они были впечатляющими, зрители не испытывали восторга, наблюдая за тем, как он читает речи из студии, обычно с 10:30 до 11:00 вечера. Хуже того, Стивенсон выступал в прямом эфире и часто говорил больше положенных тридцати минут. В нескольких случаях, в том числе в ночь выборов, его прерывали, прежде чем он заканчивал. [636]

Эйзенхауэр тоже начал с того, что не проявлял особого интереса к телевидению, считая его коммерческим средством, которое по большей части было ниже его достоинства. Более того, он был достаточно мудр, чтобы не произносить речи по телевидению: он знал, что Стивенсон был гораздо лучшим оратором. Но помощники давили на него, особенно после речи о шашках, чтобы он позволил показать себя по телевизору в действии. Он все чаще соглашался, и многие его митинги и выступления в предвыборной кампании были тщательно прописаны, чтобы передать пыл толпы, поддерживавшей его, — «Мне нравится Айк». Его телевизионные консультанты сокращали фрагменты его речи, а затем снова фокусировались на энтузиазме его поклонников. Это были эффективные постановки, которые обещали впервые сделать телевидение силой в политике.

Эйзенхауэр также согласился провести один вечер в Нью-Йорке, записывая «ролики», как их стали называть. Это было удивительное событие. Окруженный рекламщиками, Эйзенхауэр сидел в студии и записывал на пленку короткие «ответы» на вопросы. Эти «ответы», в основном фразы, которые он уже использовал во время предвыборной кампании, были написаны от руки на карточках, которые держали перед ним. Надписи были крупными и жирными, чтобы Айку, страдавшему близорукостью, не пришлось выступать по телевидению в очках. После того как Эйзенхауэр покинул студию, записав сорок роликов по двадцать секунд каждый, специалисты по рекламе отправились в Radio City Music Hall, чтобы найти «обычных американцев» и привести их в студию. Там их записывали на пленку, задавая вопросы, на которые Эйзенхауэр уже дал ответы. Затем техники соединили ответы с вопросами. [637]