Чтение онлайн

Наступила минута молчания, и зал разразился аплодисментами. Мундт объявил перерыв и вышел вместе с Уэлчем. Маккарти поднял ладони и пожал плечами. «Что я сделал?» — спросил он в замешательстве. «Что я сделал?» [664]

Он уничтожил себя на национальном телевидении. Слушания затянулись ещё на несколько дней, но к тому времени Маккарти был уже избит. Сенатор Ральф Фландерс из Вермонта, республиканец, потребовал, чтобы Сенат вынес ему вотум недоверия. Вместо этого сенат действовал осторожно, ожидая выводов специальной комиссии, назначенной для изучения деятельности Маккарти за последние несколько лет. Когда комитет представил отчет (после выборов 1954 года), он единодушно раскритиковал его за поведение (во время предыдущих расследований его деятельности Сенатом), которое нанесло ущерб чести Сената. Это было самое узкое из возможных обвинений, которое игнорировало многие более безрассудные поступки. Но оно практически гарантировало благоприятную реакцию на доклад. 2 декабря 1954 года Сенат проголосовал за «осуждение» Маккарти 67 голосами против 22. Как это часто бывало во времена «красной угрозы», голосование было партийным. Все сорок четыре демократа, участвовавшие в голосовании, поддержали резолюцию, как и один независимый, Уэйн Морс из Орегона. Сорок четыре голосовавших республиканца разделились поровну, 22 против 22. [665]

Эйзенхауэр наконец-то смог расслабиться. Он сообщил кабинету министров, что движение теперь можно называть «маккартизмом», и исключил его из списка высокопоставленных лиц, приветствуемых на светских раутах Белого дома. Пресса в основном игнорировала его. Когда Никсон посетил Милуоки во время предвыборной кампании 1956 года, Маккарти присел на сиденье рядом с ним. Помощник Никсона попросил его уйти, и он ушёл. Репортер застал его плачущим. [666]

Чувствуя себя преданным, Маккарти также страдал от пьянства. Он умер от болезни печени 2 мая 1957 года. Ему было всего сорок восемь лет, и он все ещё был сенатором Соединенных Штатов.

И ХОТЯ ПРОБЛЕМЫ, связанные с «красной угрозой», могли затмить другие политические вопросы в начале 1950-х годов, они были далеко не единственными проблемами эпохи. Другие внутренние противоречия, в основном разжигавшие политический тупик, освещают сильные и слабые стороны Эйзенхауэра в эти годы. Либералы, изучавшие философию Эйзенхауэра в отношении этих внутренних вопросов, были уверены, что он плохо информирован и почти реакционен. Что касается социального обеспечения, то в 1949 году он заявил: «Если американцам нужна только безопасность, они могут сесть в тюрьму». [667] Об Управлении долины реки Теннесси он сказал: «Ей-богу, я бы хотел продать все это, но, полагаю, мы не можем зайти так далеко». [668] Как и большинство политиков того времени, он не обращал внимания на широко распространенную сельскую бедность и упадок городов. Сам Эйзенхауэр признавал, что в вопросах внутренней политики он был консервативен, признавая, что Тафт, выступавший за федеральную помощь образованию и общественному жилью, был «гораздо более „либеральным и радикальным“, чем все то, с чем я когда-либо мог согласиться». [669]

Эйзенхауэр казался настолько уязвимым в вопросах внутренней политики, что либералы не уставали смеяться над ним. Некоторые прозвали его «Айзен-хувер». Когда он попытался резюмировать свою внутреннюю философию, сказав, что он «консервативный, когда речь идет о деньгах, и либеральный, когда речь идет о людях», — ответил Стивенсон, всегда готовый к остротам, — «Я полагаю, это означает, что вы настоятельно рекомендуете построить множество школ, чтобы удовлетворить потребности наших детей, но не предоставите денег». [670]

Как и большинство острот в политике, эта была немного несправедливой. Став президентом, Эйзенхауэр действительно не разбирался во внутренних делах, но у него была довольно последовательная философия правительства. Она была хорошо описана в высказывании Авраама Линкольна, которое он любил повторять: «Законная цель правительства — делать для сообщества людей все то, что они должны делать, но не могут делать вообще или не могут так хорошо делать для себя в своих отдельных и индивидуальных возможностях. Во все, что люди могут сделать сами, правительство не должно вмешиваться». [671]

На практике это означало то, что его самые восторженные сторонники называли «современным республиканизмом». Это был немного правоцентристский подход. Веря в ограниченное правительство, Эйзенхауэр горячо поддерживал консервативную фискальную политику; сбалансированность бюджета и сокращение государственных расходов — даже на оборону — были его высшими целями. [672] Сокращение расходов, в свою очередь, способствовало его философской оппозиции федеральной помощи образованию, которая была основной целью либералов в 1950-х годах, и «социализированной медицине». Он стремился сократить дорогостоящую федеральную ценовую поддержку сельского хозяйства. Он одобрил закон, возвращающий «нефть прибрежных земель», которая, по мнению либералов, принадлежала национальному правительству, частным интересам и штатам. Прежде всего он хотел уменьшить роль правительства, поскольку считал, что масштабное федеральное вмешательство угрожает свободе личности — высшему благу в жизни.

Быть консерватором — не значит быть реакционером. Эйзенхауэр четко проводил различие между этими двумя понятиями. Хотя он стремился к сокращению расходов, он не был бездумным «резальщиком». Правые республиканцы жаловались, что он недостаточно сократил федеральные расходы, когда пришёл к власти. (Молодой сенатор-консерватор Барри Голдуотер из Аризоны позже сказал, что Айк проводил «Новый курс» в магазине «Дайм»). Как и большинство государственных деятелей того времени, президент признавал необходимость небольшой компенсационной фискальной политики, когда того требовали времена. А пристальное наблюдение за расходами было не абстрактной самоцелью, а средством борьбы с инфляцией, которая казалась ему (и многим современным экономистам) наиболее тревожной проблемой во время и сразу после стимулировавшей экономику Корейской войны. Его администрация помогла справиться с этой проблемой, и следующие несколько лет были удивительно процветающими и стабильными. Даже Гэлбрейт, не являвшийся другом экономической политики правительства, признал в январе 1955 года, что «администрация в целом продемонстрировала удивительную гибкость в скорости, с которой она отошла от этих лозунгов [сбалансированных бюджетов]». [673] Президент также оказался готов принять несколько умеренно либеральных начинаний в области социальной политики. «Если какая-либо политическая партия попытается отменить социальное обеспечение, страхование от безработицы, ликвидировать трудовое законодательство и фермерские программы, — предупредил он своего консервативного брата Эдгара, — вы больше не услышите об этой партии в нашей политической истории». [674] После этого в 1954 году он подписал закон о расширении системы социального обеспечения. Он также стремился расширить минимальную заработную плату, которая охватывала менее половины наемных работников в Соединенных Штатах. Обе программы, разумеется, финансировались в основном за счет работодателей и работников — не за счет федеральных средств, которые могли бы увеличить дефицит федерального бюджета. Но Эйзенхауэр ни в коей мере не угрожал государству всеобщего благосостояния, начатому в годы Нового курса: расходы на социальное обеспечение во время его президентства медленно, но неуклонно росли в процентном отношении к ВНП (с 7,6% в 1952 году до 11,5% в 1961 году) и (особенно после 1958 года) в процентном отношении к федеральным расходам.

За этими шагами скрывалось более широкое видение того, какими должны быть Соединенные Штаты: кооперативное общество, в котором основные группы, такие как корпорации, профсоюзы и фермеры, отбросили бы свои особые интересы, чтобы способствовать внутренней гармонии и экономической стабильности. Государство, по мнению Эйзенхауэра, могло бы служить арбитром в этом кооперативном содружестве, действуя для объединения чрезмерных особых интересов и сдерживая их требования. Однако, как и в случае с Маккарти, Айк не хотел вмешивать президентский пост в спорные вопросы. Лучше, по его мнению, стоять над схваткой и тем самым сохранять своё политическое положение. Кроме того, «партизанщина» была для Айка таким же грязным словом, как и «особые интересы». Он жаловался, что Трумэн использовал «тактику военачальника и сильной руки», которая не сработала и снизила престиж президентства. Он добавил: «Я не отношусь к тем, кто бьет по столу, и кому нравится, когда выпячивает челюсть и выглядит так, будто он руководит шоу. Я не думаю, что в функции президента США входит наказывать кого-либо за то, что он проголосовал так, как ему нравится». [675]

Придерживаясь такого уиггистского взгляда на роль президента, Эйзенхауэр действительно сохранил свой личный престиж и популярность. Если бы он попытался провести крупное внутреннее законодательство, то наверняка вызвал бы решительную оппозицию. Современные показатели общественного мнения указывали на то, что большинство американцев среднего класса (и политически влиятельных) в начале 1950-х годов, особенно после Корейской войны, не ждали от правительства больших перемен. Они устали от гневных споров конца 1940-х и начала 1950-х годов. Возлагая все большие надежды на своё личное будущее, они стремились максимально использовать те значительные экономические и образовательные достижения, которые им предстояло получить. Группы влияния также сопротивлялись изменениям, угрожавшим их положению. Просто аисторично думать, что Эйзенхауэр, который был избран как умеренный, мог или должен был требовать серьёзных реформ в начале 1950-х годов.

В начале 1950-х годов Конгресс был, пожалуй, ещё менее заинтересован в рассмотрении крупных социальных реформ. [676] Это особенно проявилось после неожиданной смерти Тафта от рака в июле 1953 года. «Мистера республиканца» вряд ли можно было назвать либералом, но и реакционером он не был, а ответственность за работу на президента-республиканца впервые за всю его карьеру в конгрессе укрепила его чувство коллективизма. Перед смертью они с Айком стали довольно хорошими друзьями и даже вместе играли в гольф. Его уход искренне расстроил президента, который держал за руку миссис Тафт и повторял: «Я не знаю, что я буду делать без него; я не знаю, что я буду делать без него».