Чтение онлайн

Администрация Эйзенхауэра быстро продвигалась вперёд, чтобы подтвердить свою антикоммунистическую репутацию другими способами. В апреле президент издал указ № 10 450, который заменил сеть указов о лояльности, созданную Трумэном. Новая система была шире, чем трумэновская, и включала в себя не только лояльность и безопасность как критерии увольнения, но и «пригодность», расплывчатую и неопределенную категорию. Приказ расширил полномочия по упрощенному увольнению, до этого доступные только главам таких чувствительных департаментов, как государственный и оборонный, предоставив их руководителям всех федеральных департаментов и агентств. [651] Администрация Эйзенхауэра также продолжала борьбу с коммунизмом, включая чистку дипломатической службы, преследование коммунистов по Закону Смита, депортацию иностранцев-коммунистов и исключение предполагаемых диверсантов, желающих въехать в США. Президент поддержал усилия по легализации использования прослушки в делах, связанных с национальной безопасностью, и дал свободу действий ФБР, продолжавшему преследовать левых. В 1956 году ФБР создало COINTELPRO (контрразведывательную программу), главной целью которой была коммунистическая партия. [652]

Одной из самых известных жертв таких правительственных усилий стал Дж. Роберт Оппенгеймер, «отец атомной бомбы», которого Комиссия по атомной энергии лишила допуска в июне 1954 года. После этого его уволили с должности правительственного консультанта. [653] Это решение последовало за шестимесячным расследованием, в ходе которого выяснилось, что ФБР прослушивало его деятельность в течение четырнадцати лет. У Оппенгеймера было много друзей и родственников левого толка, в том числе жена, которая была коммунисткой; во время войны он лгал следователям об их связях, чтобы защитить их. Но это была старая, известная информация, и многие его научные коллеги, включая президента Гарварда Джеймса Конанта, были потрясены тем, что с ним происходит. Они поняли, что Оппенгеймера наказали в первую очередь за то, что он выступал против разработки водородной бомбы. И судьба Оппенгеймера была печальной. Он потерял доступ к научным достижениям — своей жизни и карьере — и оказался отрезанным от других ученых, многие из которых боялись с ним общаться. [654] Окончательной проверкой подхода Эйзенхауэра к лояльности и безопасности стал, конечно, вопрос о Маккарти. Как только партия вернула себе контроль над Сенатом, Маккарти оказался в своей стихии, ведь теперь он возглавлял Постоянный подкомитет по расследованиям, с которого он начинал расследования, раздражавшие новую администрацию. Помогали ему сотрудники подкомитета во главе с главным юрисконсультом Роем Коном, кислым, беспокойным и яростно антикоммунистическим адвокатом. В апреле 1953 года Кон и его близкий друг, Г. Дэвид Шайн, отправились в широко разрекламированное турне по Европе, в ходе которого они призывали к очистке правительственных библиотек от якобы подрывной литературы. Государственный департамент запаниковал и издал директиву, исключающую книги и произведения искусства «коммунистов, попутчиков и так далее» из информационных центров Соединенных Штатов за рубежом. Несколько книг было действительно сожжено. Эйзенхауэру никогда не нравился Маккарти, и он пришёл в ярость, когда сенатор решил оспорить утверждение Уолтера Беделла Смита, близкого друга, который был начальником штаба Айка в армии, на пост заместителя государственного секретаря в начале 1953 года. К тому времени Айк становился все более дружелюбным по отношению к Тафту, лидеру GOP в Сенате, и Тафту удалось добиться утверждения Смита. Тем временем президент тихо пытался подорвать Маккарти другими способами: поощрял сенаторов от партии выступать против него; уговаривал неохотно согласившегося вице-президента Никсона не допустить Маккарти на сетевое телевидение; пытался помешать Маккарти выступать на партийных собраниях; предлагал (очень косвенно) издателям и другим руководителям СМИ уделять буйному сенатору меньше времени и места. Фред Гринштейн, политолог, позже привел эти шаги в качестве доказательства того, что он назвал проницательным, тонким и эффективным «президентством скрытых рук» Эйзенхауэра. [655]

Эйзенхауэр, однако, отказался выйти за рамки косвенности и бросить Маккарти прямой вызов. У его нежелания вступать в борьбу было несколько причин. Во-первых, он был согласен со многими целями Маккарти. Как ясно из его политики, он был убежденным сторонником «холодной войны». Во-вторых, он опасался внутрипартийной драки, которая ещё больше подорвала бы его шаткое большинство в Конгрессе. Маккарти, в конце концов, был республиканцем, а президент был лидером партии. В-третьих, Эйзенхауэр понимал, что прямая конфронтация с Маккарти придаст буйному, часто неуправляемому сенатору ещё больше публичности, которой Маккарти так дорожил. Лучше, по его мнению, попытаться игнорировать его и надеяться, что, получив достаточно веревки, сенатор в конце концов повесится сам. Эйзенхауэр, наконец, боялся, что борьба с Маккарти умалит столь важное достоинство президентства. Зачем тратить жизненно важные президентские ресурсы на разборки с драчуном из переулка? «Я не стану ввязываться в драку с этим парнем», — сказал он в частном порядке. Позже в том же году он добавил — опять же в частном порядке — «Я просто не стану вступать в перепалку с этим скунсом». [656]

В основе беспокойства Айка о достоинстве президентского поста лежали две ещё более глубокие заботы. Первая заключалась в том, чтобы защитить свою личную популярность среди американского народа. Эйзенхауэр, будучи уверенным в себе, тем не менее жаждал одобрения народа. Как правило, он избегал сложных решений, которые могли бы поставить его под угрозу. [657] Во-вторых, Айк очень хотел сохранить спокойствие внутри страны. На протяжении всего своего президентства он опасался предпринимать действия, которые могли бы подорвать то, что он считал гармонией американского общества. Он также считал, что его миссия должна заключаться в сдерживании роли правительства, а не в принуждении его к выполнению великих целей или обязательств. Эти стремления — защита собственного положения, поддержание внутреннего спокойствия и сдерживание активности государства — дополняли друг друга в его сознании и помогали объяснить, почему он часто предпочитал не делать потенциально спорных вещей: продвигать амбициозные социальные программы, добиваться гражданских прав, ввязываться в войну во Вьетнаме. Они также объясняли его сдержанное отношение к Маккарти. Выйти на арену с таким демагогом, считал он, означало поставить под угрозу свою популярность, разжечь рознь и нарушить общественную гармонию.

Вопрос о том, должен ли был Эйзенхауэр быть более смелым, остается одним из самых спорных вопросов о его президентстве. Как оказалось, Маккарти все же перестарался и потерпел крах в середине 1954 года. Президент, таким образом, остался вне сточной канавы. И его личная популярность — всегда высокая — не пострадала. С другой стороны, это были во многом удручающие времена. Федеральные служащие, которых Эйзенхауэр должен был защищать, пострадали под его присмотром. Если бы Айк хоть немного рискнул своей огромной личной популярностью и президентским престижем, он мог бы замедлить или ускорить кончину сенатора. Попытка не могла сильно навредить ему. Его отказ бросить вызов Маккарти стал серьёзным моральным пятном на его президентстве.

Все окончательно развязалось для Маккарти в начале 1954 года. В марте и апреле Эдвард Р. Марроу, широко уважаемый журналист-расследователь, провел серию передач о Маккарти в программе «Увидеть это сейчас» на канале CBS. Это был первый раз, когда телевидение, которое к тому времени охватило 25 миллионов домохозяйств, показало его в сколько-нибудь значительной степени. По большей части Марроу позволил Маккарти говорить о себе своими издевательскими словами и грубыми действиями. Маккарти наконец появился на шоу в апреле и обрушился на Марроу, назвав его «вожаком и самым умным из шакальей стаи, которая всегда наступает на горло любому, кто осмеливается разоблачать отдельных коммунистов и предателей». Ученые спорят о влиянии этих передач, некоторые утверждают, что большинство американцев их не смотрели: Популярный полицейский сериал «Драгнет» собирал в то время гораздо больше зрителей. [658] Другие добавляют, что маккартизм начал угасать ещё до появления этих передач. Это веские напоминания о том, что телевидение вряд ли было всемогущим. Однако в то время «Смотрите сейчас» привлек к себе большое внимание и вызвал одобрение критиков, а также узаконил растущую критику Маккарти со стороны других СМИ. Если речь Никсона в «Чекерс» показала, что телевидение может спасти политика, то «Смотрите сейчас» и последовавшие за ней телевизионные слушания показали, что оно может и погубить его.

Что действительно привело Маккарти к краху, так это его непродуманная попытка в то же время вычислить подрывную деятельность в армии США. Армия ответила документами, подтверждающими, что Маккарти и Кон добились особых привилегий для Шайна, служившего тогда рядовым в армии. [659] Сенат создал специальный комитет во главе с республиканцем из Южной Дакоты Карлом Мундтом для рассмотрения обвинений и контробвинений. «Слушания по делу армии Маккарти», как их вскоре все стали называть, начались 22 апреля и продолжались тридцать шесть дней (в общей сложности 188 часов) до 17 июня. Зачастую сенсационные, они привлекли более 100 репортеров и толпу, превышающую 400 человек. Слушания транслировались по телевидению для американцев, у которых не было хорошего дневного телевидения, чтобы отвлечься. По некоторым оценкам, пиковая аудитория достигала 20 миллионов человек. [660]

Оказавшись в обороне, Маккарти начал сильно пить. Он часто спал в своём кабинете и выглядел неопрятным и небритым. На черно-белом телевидении он напоминал тяжеловеса из Центрального кастинга. Он говорил низким монотоном, часто раздраженно. Снова и снова он вскакивал на ноги, чтобы крикнуть «По порядку», причём так часто, что зрители в конце концов разражались хохотом. Он превзошел самого себя, запугивая участников и бросая оскорбления. Эйзенхауэр, потрясенный эксцессами Маккарти, считал Маккарти «психопатичным» и «беззаконным», но опять ничего не сказал.

Однако то, что он сделал, оказалось проблематичным для Маккарти, который требовал доступа к секретной информации, касающейся федеральных служащих, в армии и других местах. Ключевые сенаторы-республиканцы поддержали требования Маккарти о предоставлении такого доступа, но Эйзенхауэр решительно воспротивился. «Я не позволю вызывать в суд людей, которые меня окружают», — заявил он 17 мая лидерам GOP, — «и вы можете узнать об этом прямо сейчас». Сенатор Уильям Ноуленд из Калифорнии возразил, что Конгресс имеет право выдавать такие повестки. Президент повторил: «Мои люди не будут вызваны в суд». [661] Затем он убедился, что люди оценили его решимость в этом вопросе, поручив своему министру обороны скрывать секретную информацию от Маккарти и его комитета. В его словах прозвучало утверждение президентской власти и отрицание прав Конгресса. «Для эффективного и действенного управления необходимо, чтобы сотрудники исполнительной власти могли быть полностью откровенны в консультациях друг с другом по официальным вопросам». Из этого следовало, что «раскрытие любых их разговоров или сообщений, а также любых документов или репродукций, касающихся таких советов, не отвечает общественным интересам».

Это было необычное заявление; Артур Шлезингер-младший позже назвал его «самым абсолютным утверждением права президента скрывать информацию от Конгресса, когда-либо произнесенным до этого дня в американской истории». [662] Предыдущие президенты утверждали, что обсуждения на заседаниях кабинета министров являются конфиденциальными, но никто ещё не был настолько смел, чтобы распространить исполнительную привилегию на всю исполнительную власть. [663] Многие сомневались в конституционности поступка Айка. Однако это не принесло им пользы, поскольку президент высказался. Последующие президенты, в том числе Никсон во время кризиса Уотергейта, использовали прецедентную директиву Айка для подобных заявлений. Более того, Маккарти был поставлен в тупик: не имея доступа к подобной информации, он не мог приступить к установлению подрывной деятельности отдельных лиц в армии или в других органах исполнительной власти.

Разочарованный и измотанный, Маккарти наконец покончил с собой днём 9 июня. Специальный советник армии, мягкий, но проницательный и способный адвокат по имени Джозеф Уэлч, допрашивал Кона на допросе. Маккарти ворвался и начал обвинять юридическую фирму Уэлча в том, что она укрывает левого адвоката по имени Фред Фишер. Обвинение не стало для Уэлча неожиданностью, ведь Маккарти в частном порядке угрожал поднять этот вопрос. Так что Уэлч был готов и обратился к Мундту, в качестве личной привилегии, за возможностью ответить. «До этого момента, сенатор, — начал он, — я думаю, что никогда по-настоящему не оценивал вашу жестокость и безрассудство». Затем Уэлч объяснил, что ранее он снял Фишера со слушаний, потому что Фишер некоторое время состоял в прокоммунистической Национальной гильдии адвокатов. Говоря твёрдо и с невыразимой грустью, Уэлч повернулся лицом к Маккарти и добавил: «Я и представить себе не мог, что вы можете быть настолько жестоки, чтобы нанести травму этому парню», который теперь «всегда будет носить шрам, нанесенный вами без всякой необходимости. Если бы в моих силах было простить вас за вашу безрассудную жестокость, я бы это сделал. Мне нравится думать, что я джентльмен, но ваше прощение должно исходить не от меня, а от кого-то другого». Маккарти следовало бы оставить это дело, но он продолжил нападки на Фишера. Снова выступил Уэлч. «Давайте не будем больше убивать этого парня, сенатор. Вы уже достаточно сделали. Неужели у вас, наконец, не осталось чувства приличия, сэр? Неужели у вас не осталось никакого чувства приличия?» Когда Маккарти снова заговорил, Уэлч прервал его: