Чтение онлайн

Поначалу Эйзенхауэр был раздражён и недоволен процессом. Хотя постепенно он проникся к проекту — даже сам написал «ответ» — в какой-то момент он ворчал: «Подумать только, что старый солдат должен до этого дойти». Некоторые руководители телекомпаний тоже не решались их использовать. Сложные вопросы, по их мнению, нельзя сводить к двадцати секундам или минуте. А демократы были возмущены, когда ролики начали появляться. Джордж Болл, молодой спичрайтер Стивенсона, обвинил республиканцев в том, что они продались «высокопоставленным мошенникам с Мэдисон-авеню». Стивенсон добавил: «Я думаю, американский народ будет шокирован таким пренебрежением к своему интеллекту; это не мыло Ivory против Palmolive». Исполнительный редактор «Репортерс» объяснил, почему его журнал так критично отнесся к роликам: они «продавали президента, как зубную пасту». [638]

Подобная критика ничуть не остановила тех, кто участвовал в операции. GOP вложила в проект примерно 1,5 миллиона долларов, и телесети с радостью приняли эти деньги. В общей сложности в эфир вышло двадцать восемь различных роликов, многие из них — не один раз, обычно в перерывах между популярными программами. Они не несли никакой новой информации о проблемах и часто слишком упрощали их. «Как насчёт высокой стоимости жизни?» — спрашивали в одном из роликов. «Моя жена, Мейми, — ответил Айк, — беспокоится о том же. Я говорю ей, что наша задача — изменить это четвертого ноября». Но практически все аналитики были убеждены, что ролики, которые принесли светящуюся улыбку Эйзенхауэра в миллионы американских домов, были эффективными. Использование роликов и телерепортажей в целом отныне стало незаменимым инструментом в американской политике. [639]

Было бы чересчур утверждать, как это делают некоторые, что телевизионные усилия, подобные усилиям Эйзенхауэра, произвели революцию в избирательных кампаниях и выборах в Соединенных Штатах. Серьёзные спорные вопросы, особенно холодная война, состояние экономики и (все чаще) расовые отношения, по-прежнему освещались в речах, колонках новостей и редакционных статьях. Но, тем не менее, значение телевидения в политике стало огромным. При прочих равных условиях телевизионное освещение могло дать большое преимущество телегеничным участникам избирательной кампании. Кандидаты, не имеющие денег — телевидение было очень дорогим — оказывались в невыгодном положении. Потребность в таких деньгах заставляла политиков все более тщательно следить за тем, чтобы не обидеть богатых спонсоров и важные особые интересы. Даже в большей степени, чем в прошлом, деньги громко говорили в национальной политике.

Развитие телевидения также ослабило политические партии, как на местном, так и на национальном уровне. Им противостояли очень личные организации индивидуальных кандидатов, многие из которых практически игнорировали партийные линии и полагались на телевидение, чтобы напрямую обратиться к людям. Избиратели все чаще стали поддерживать отдельных кандидатов, а не партийные билеты. Другие, отказавшись от партийной идентификации, назвали себя независимыми. Эти тенденции отнюдь не были новыми — партийность в США снижалась с 1890-х годов — и не были результатом только телевидения: быстро растущий уровень образования, значительная географическая мобильность и рост благосостояния — которые изменили восприятие избирателями социальноэкономических проблем — были одними из многих сил, которые лежали в основе растущей непредсказуемости и независимости электората. Рост числа независимых избирателей также не обязательно был плохим явлением: у высокопартийной политической вселенной прежних лет были свои недостатки. Тем не менее разложение партий, а вместе с ним стабильность и надежность правящих коалиций стали очевидны уже в 1960-е годы, и телевидение сыграло в этом не последнюю роль. [640]

К середине октября, когда Никсон был уличен в нарушениях, а телевизионная кампания GOP была в самом разгаре, выборы почти не вызывали сомнений. Но кандидаты никогда не могут быть слишком уверены, и Эйзенхауэр достал ещё одну стрелу из своего колчана. В Детройте 24 октября он вернулся к проблеме Кореи, где шло новое наступление коммунистов. Эйзенхауэр провозгласил, что первой задачей новой администрации будет «скорейшее и достойное завершение корейской войны». Эта задача, добавил он, «требует личной поездки в Корею… Я совершу эту поездку… Я поеду в Корею». [641] Его заявление было выстрелом в темноту, поскольку он не знал, что будет делать, когда приедет туда. Станет ли он эскалировать войну или применит ядерное оружие? Но все, похоже, согласились с тем, что его заявление было мастерским ударом. Эйзенхауэр, в конце концов, был героем войны и пятизвездочным генералом. Если кто и мог положить конец ужасному тупику, так это Айк.

Результаты выборов удивили немногих аналитиков. Стивенсон взял девять южных и приграничных штатов и, отчасти благодаря значительно возросшей явке, получил на 3,14 миллиона голосов больше, чем Трумэн, победивший в 1948 году. Но выборы стали поразительным личным триумфом Эйзенхауэра, который привлек к себе огромную аудиторию. Он набрал 33,9 миллиона голосов (55,4 процента от общего числа) против 27,3 миллиона у Стивенсона. Его общее число голосов было почти на 12 миллионов больше, чем у Дьюи в 1948 году. Победив в коллегии выборщиков со счетом 442 против 89, он даже преодолел так называемый «твёрдый Юг», победив во Флориде, Теннесси, Техасе и Вирджинии. Хотя меньшие республиканцы выступили не столь успешно — широко распространенное голосование по раздельным билетам стало признаком разложения партий — они получили большинство в обеих палатах Конгресса: 48 против 47 в Сенате и 221 против 211 в Палате представителей. Республиканцы контролировали Белый дом и Капитолийский холм впервые с выборов 1930 года. Некогда доминирующая демократическая избирательная коалиция, боровшаяся за выживание в условиях возвращения хороших времен в послевоенную эпоху, явно пошатнулась.

ПОСЛЕ ПОБЕДЫ НА ВЫБОРАХ Эйзенхауэр, как и обещал, отправился в Корею, где провел три дня на фронте. Вернувшись, он убедился, что войну необходимо завершить, и сосредоточился на этой цели в течение первых шести месяцев своего правления в 1953 году. Стечение обстоятельств, включая усталость противника, привело к подписанию соглашения о прекращении огня, которое вступило в силу 27 июля. Это произошло через тридцать семь мучительных месяцев после начала войны в 1950 году. [642]

Добившись прекращения огня, Эйзенхауэр не добился серьёзных уступок от противника: если бы администрация Трумэна попыталась добиться аналогичного результата, она подверглась бы нападкам со стороны правых. Соглашение также не положило конец кровопролитию: за последующие десятилетия пребывания там американских войск в результате пограничных инцидентов погибло множество людей. Но Эйзенхауэр, генерал и республиканец, избежал народного осуждения. Соглашение о прекращении огня, действительно, стало, вероятно, самым важным достижением его восьмилетнего президентства и тем, чем он впоследствии больше всего дорожил. Дав большой толчок престижу Эйзенхауэра в начале его президентства, оно также устранило самую острую политическую проблему той эпохи. Год и более мира к концу 1954 года даже утихомирил некоторые страсти, вызванные «красным страхом». К 1955 году американцы уже пытались выбросить войну из головы и сосредоточиться на наслаждении хорошей жизнью у себя дома. Однако для ослабления ожесточенности потребовалось время. Особенно в 1953 и 1954 годах страсти «холодной войны» и партийные баталии продолжали раскалывать американское общество и культуру. Ни один президент не мог легко справиться с этими противоречиями, и Эйзенхауэр, который старался избегать большинства из них, не был исключением. В 1953–54 годах эти противоречия обострила одна постоянная политическая реальность: агрессивность и ярость антикоммунистических правых. [643] После пьянящего триумфа партии в 1952 году эти эмоции были сильнее, а левые слабее, чем когда-либо в современной истории Соединенных Штатов. В одном из научных обзоров этих лет говорится следующее: «В самые холодные, мрачные и реакционные дни правления [Рональда] Рейгана [в 1980-х годах] в Соединенных Штатах наблюдалось больше радикальных убеждений и активности, чем когда-либо в 1950-х годах». [644]

Историки, конечно, впоследствии копались в закоулках американской культуры и обнаружили признаки бунтарства и недовольства консервативными ценностями первых лет правления Эйзенхауэра. Некоторые молодые люди, в основном в университетских кругах, отождествляли себя с Холденом Колфилдом, неугомонным антигероем романа Дж. Д. Сэлинджера «Над пропастью во ржи» (1951). В 1952 году журнал Mad, сумасбродное и крайне непочтительное издание, начал свою коммерчески очень успешную карьеру (к началу 1960-х годов он занимал второе место по тиражу после Life). [645] В 1953 году И. Ф. Стоун основал свой иконоборческий и либеральный «Уикли»; в 1954 году Ирвинг Хау основал «Диссент», орган левоцентристского мнения; Марлон Брандо и (к 1954 году) Джеймс Дин стали образцами антиэстаблишментского поведения в кино. Но эти разрозненные проявления беспокойства и недовольства не имели большого значения в политических кругах. Читатели «Диссента», например, признавались, что на протяжении 1950-х годов они оставались «крошечной группой изгнанников»: тираж журнала в то время составлял около 4000 экземпляров. [646] Писатели, опрошенные Partisan Review, другим левоцентристским журналом, на симпозиуме в 1952 году согласились, что не хотят быть отчужденными от мейнстрима. Напротив, они хотели «очень сильно стать частью американской жизни. Все больше и больше писателей перестают считать себя бунтарями и изгнанниками». [647] Это действительно было так. Большинство леволиберальных интеллектуалов в начале 1950-х годов с неохотой осознали, что в американской культуре доминирует умеренно-консервативный «консенсус» среднего класса. Действительно, современным барометром консерватизма стало основание в 1955 году журнала National Review, антикоммунистического творения Уильяма Бакли, молодого католического интеллектуала, только что окончившего Йельский университет. Постепенно журнал стал ведущим органом консервативного мнения — самым успешным из тех, что появились за последние годы.

Демократы после выборов 1952 года тоже казались усмиренными и остывшими. В Конгрессе доминирующая группа сосредоточилась вокруг двух умеренных техасцев, лидера Демократической палаты Сэма Рэйберна и сенатора Линдона Джонсона, который стал лидером большинства в 1955–1960 годах. В интеллектуальных кругах несколько демократических либералов, включая экономиста Джона Кеннета Гэлбрейта, отстаивали прогрессивные внутренние цели в рамках недавно созданного Демократического консультативного совета (ДКС), группы давления. Политические предложения КДС помогли сформировать либеральную внутреннюю повестку дня демократов на 1960-е годы, но до этого не привлекали особого внимания. Другие либералы, включая сенатора Хьюберта Хамфри из Миннесоты, прикрывали свои фланги от нападок консерваторов, выступая за жесткое законодательство по борьбе с коммунизмом. В 1954 году Конгресс подавляющим большинством голосов одобрил принятый Хамфри Закон о контроле над коммунистами, который определял коммунистическую партию как «явную, настоящую и постоянную опасность для безопасности Соединенных Штатов» и лишал партию «всех прав, привилегий и иммунитетов, присущих юридическим лицам». [648]

Как стало ясно из позиции Хамфри, антикоммунистический пыл в те годы казался политически неодолимым. Одним из проявлений этого рвения стала судьба Юлиуса Розенберга и его жены Этель. Обвиненные в том, что они входили в группу (включая Фукса), передававшую атомные секреты Советам в 1940-х годах, они были осуждены в марте 1951 года за сговор с целью шпионажа, и тогда же судья Ирвинг Кауфман приговорил их к смертной казни. Их преступление, заявил Кауфман со скамьи подсудимых, было «хуже убийства». Критики приговора утверждали, что Кауфман, Министерство юстиции и ФБР были виновны в неправомерных действиях во время судебного процесса. Другие критики справедливо утверждали, что наказание было суровым: Фукс, гораздо более важная фигура, чем Розенберги, был приговорен к четырнадцати годам тюремного заключения в Англии. [649] Однако кампании в защиту Розенбергов, которые были коммунистами, потерпели полный провал в условиях «красной угрозы» начала 1950-х годов. Когда приблизилась дата их казни, у Белого дома появились демонстранты. Один из них держал плакат с надписью ОБЖАРЬТЕ ИХ ДО ГОТОВНОСТИ. Другой держал плакат: ДАВАЙТЕ НЕ БИТЬ ИХ ТОКОМ, А ВЕШАТЬ. Эйзенхауэр отказался смягчить приговор, который, по его мнению, должен был отпугнуть других. 19 июня 1953 года, за месяц до прекращения огня в Корее, Розенберги молча пошли на смерть. [650]