Чтение онлайн

Поддерживая массированное возмездие, Эйзенхауэр и Даллес приняли исторически привычные американские подходы к обороне: веру в высокие технологии и неприятие больших постоянных армий в мирное время. Это были политически привлекательные подходы. Они также преследовали несколько более точных целей. Эта политика, по их мнению, расширяла американскую инициативу, позволяя быстро нанести ответный удар — при необходимости ядерный — по собственной территории агрессора. Например, Соединенные Штаты могли бы сами взорвать Советский Союз, вместо того чтобы использовать войска (содержание которых обходилось дорого, а люди могли погибнуть) для сдерживания коммунистических беспорядков, где бы они ни происходили — в Греции и Турции? Берлин? Корея? — по всему миру. В этом смысле, считали они, новая политика была и дешевле, и безопаснее, чем СНБ–68 (1950), который фактически призывал бороться с агрессией, где бы она ни происходила. Во-вторых, массированное возмездие должно было заставить противника гадать. Эйзенхауэр и Даллес надеялись, что противники, например китайцы в Корее, дважды подумают, прежде чем бросать вызов Соединенным Штатам.

Для Эйзенхауэра новая доктрина обещала, прежде всего, способствовать развитию его видения хорошего общества у себя дома. Опора на массированное возмездие позволила бы сократить численность армии, которую было бы очень дорого содержать на уровне Корейской войны, и, следовательно, сократить расходы. «Больше пользы», — говорили современники. Президент особенно стремился сбалансировать бюджет, поскольку опасался инфляции, которая, как он был уверен, нанесет серьёзный ущерб экономике и усилит раскол в американском обществе. А это, в свою очередь, ослабит позиции капитализма в глобальной борьбе с коммунизмом.

В своём скептицизме относительно долгосрочной способности американской экономики выдерживать высокие уровни военных расходов Эйзенхауэр существенно отличался от оптимистично настроенных современников — и от своих преемников в Белом доме. Возлагая большие надежды на потенциал американского влияния в мире, они были уверены, что правительство может также способствовать быстрому экономическому росту внутри страны. Они были готовы щедро тратить деньги как на оборону, так и на внутренние программы. Эйзенхауэр тоже был «холодным воином», который хотел возглавить «свободный мир» в борьбе с коммунизмом. Но он придавал гораздо большее значение необходимости бюджетной сдержанности — ключу (как он считал) к социальной стабильности. Его упорство в поддержке разумного финансирования, будь то оборона или социальные программы, наложило определенный отпечаток на его президентство.

Эйзенхауэр также опасался, что высокий уровень расходов на оборону даст слишком много власти военным лидерам и оборонным подрядчикам. В результате может возникнуть «гарнизонное государство», искажающее приоритеты. «Каждая сделанная пушка, — сказал он в 1953 году, — каждый спущенный на воду военный корабль, каждая выпущенная ракета означают в конечном счете кражу у тех, кто голоден и не накормлен, у тех, кому холодно и кто не одет». [717] Это не означало, что он верил в масштабные государственные социальные программы для облегчения страданий; отнюдь нет, ведь они тоже разбалансировали бы бюджет. Но его беспокоило, что большие расходы на вооружение будут питать то, что он позже назвал «военно-промышленным комплексом». [718]

В течение следующих нескольких лет усилия по сдерживанию расходов в рамках «Нового взгляда» увенчались скромным успехом. В основном благодаря частичной демобилизации после Корейской войны федеральные расходы на оборону сократились с 50,4 миллиарда долларов в 1953 финансовом году до 40,3 миллиарда долларов в 1956 году, а затем выросли до 46,6 миллиарда долларов в 1959 году. После 1954 года они также медленно снижались в процентном отношении к федеральному бюджету и к ВНП (с 14% ВНП на пике Корейской войны до примерно 9% к 1961 году). [719] Во всех вооруженных силах произошло сокращение личного состава, особенно в армии, в которой Эйзенхауэр провел большую часть своей взрослой карьеры. В период с 1953 по 1959 год она потеряла 671 000 мужчин и женщин — сокращение довело их число до 862 000, что возмутило многих старых друзей и коллег Эйзенхауэра. Два из этих разгневанных генералов, Мэтью Риджуэй и Максвелл Тейлор, в 1950-х годах были начальниками штабов армии; оба написали в отставке книги, в которых выражали протест против сокращений. [720] Сокращения вызвали обвинения в том, что Соединенные Штаты потеряют гибкость, позволяющую справляться с локальными кризисами — «ограниченными войнами» — по всему миру. Айк, однако, был полон решимости контролировать расходы и сдерживать влияние военно-промышленного комплекса. Уверенный в том, что воздушная и морская мощь обеспечивают достаточную безопасность (особенно когда на вооружение поступили ракеты), он успешно стоял на своём. Только генерал с его популярностью и опытом мог провести эту политику без серьёзного политического ущерба в условиях страха перед холодной войной 1950-х годов.

Противники массированного возмездия выдвигали и другие претензии к новой политике. Некоторые справедливо утверждали, что она равносильна стратегии ядерного «шантажа». Айк действительно прибегнул к шантажу Китайской Народной Республики в противостоянии из-за офшорных островов Куэмой и Мацу в 1955 году. [721] Другие критики жаловались, что массированное возмездие — это сабельная артиллерия самого опасного рода, что она пугает союзников и ускоряет гонку вооружений. На большее «бах за бакс» советская сторона ответит большим количеством «обломков за рубль». Наконец, говорили они, эта политика просто не заслуживает доверия. Потенциальные агрессоры, не сдерживаясь, будут действовать безнаказанно, уверенные в том, что Соединенные Штаты не решатся применить ядерное оружие в подавляющем большинстве региональных конфликтов. Советы, жаловался один из критиков, смогут «откусывать от свободного мира кусочек за кусочком». [722]

Эйзенхауэр не сгибался под этой критикой; он никогда не отказывался от массированного возмездия или «Нового взгляда» и горячо поддерживал развитие ракет и ядерной энергетики. Но и он, и Даллес стали более чувствительны к необходимости осторожного применения этой политики. Эйзенхауэр фактически начал сожалеть о своей риторике. На пресс-конференции в феврале 1954 года он сказал: «Я не думаю, что громкие и напыщенные речи — это то, что заставляет других людей бояться». Позже в 1954 году он напомнил Даллесу, что «когда мы говорим о… массированном возмездии, мы имеем в виду возмездие за действия, которые означают необратимую войну». [723] Даллес, написав о массированном возмездии в журнале Foreign Affairs в апреле 1954 года, подчеркнул, что это «не тот вид силы, который может быть наиболее полезно использовать при любых обстоятельствах». Далее он сказал, что понимает необходимость применения других видов оружия. [724]

Тем не менее, риторика была зажигательной, и критики были правы, когда сетовали на неё. Эта политика напугала союзников Америки, и она не помогла тем шансам, которые могли существовать после смерти Сталина для возобновления диалога с Советским Союзом, который после этого бросился догонять Соединенные Штаты. Массированное возмездие могло сыграть на руку советским сторонникам жесткой линии, искавшим причины для ускорения разработки собственного оружия. Наконец, риторика способствовала усилению и без того накаленного внутреннего климата. Массированное возмездие не способствовало усилиям по ослаблению холодной войны в эпоху термоядерного потенциала.

Тем не менее поразительно, что большинство американских политических деятелей в середине 1950-х годов — как демократы, так и республиканцы — придерживались тех же предположений, которые двигали Эйзенхауэром и Даллесом. Как и Эйзенхауэр, они говорили так, будто были уверены в советской агрессивности — даже если в частном порядке они не были в этом так уверены. Хотя некоторые из них, например Адлай Стивенсон, позже пытались остановить термоядерные испытания, большинство лидеров, как правило, требовали увеличения, а не уменьшения расходов на оборону, а также большей военной гибкости. В условиях мощного антикоммунистического консенсуса, доминировавшего в американской жизни в середине 1950-х годов, голоса в пользу «жестких действий с русскими» практически заглушали советы по сдержанности.

НИЧТО ТАК ЯСНО не раскрывает характер ведения Эйзенхауэром мировых дел, как серия кризисов, которые грозили выйти из-под контроля в период с 1954 по 1956 год. Они касались, в порядке убывания, Индокитая, Куэмой и Мацу, Суэца и Венгрии. В некоторых из этих случаев администрация, казалось, играла с идеей американского военного вмешательства. Но в конечном итоге осторожное управление Эйзенхауэра и его советников, а также удача позволили Соединенным Штатам контролировать своё участие. Благоразумие Айка в условиях этих кризисов стало основой его возросшей репутации в последующие годы.

В 1945 году многие местные националисты в Индокитае относились к Соединенным Штатам с восхищением. Президент Рузвельт периодически критиковал колониализм и, казалось, был готов оказать давление на Францию, которая управляла этой территорией с конца XIX века, чтобы та сдалась или смягчила свои претензии на возвращение владений, как только японцы (захватившие регион во время войны) будут изгнаны. Хотя в начале 1945 года Рузвельт отступил от своей антиколониальной риторики, Хо Ши Мин, ведущий националист Вьетнама (часть Индокитая), по-прежнему обращался к Соединенным Штатам за поддержкой и вдохновением. Когда в сентябре 1945 года войскам Хо (работавшим с американской разведкой) удалось взять под контроль Ханой, он провозгласил независимость Вьетнама в послании, вдохновленном Декларацией независимости: «Мы считаем эти истины самоочевидными. Все люди созданы равными». Позже в тот же день офицеры армии США стояли вместе с вьетнамскими патриотами, с гордостью слушая исполнение песни «Знамя, усыпанное звездами», когда над головой пролетали американские военные самолеты. [725]