Большие надежды. Соединенные Штаты, 1945-1974
Шрифт:
Какими бы многообещающими ни были эти изменения, они не в полной мере отражали завышенные ожидания, которые охватили значительное число американских рабочих в то время. Эти рабочие, конечно, понимали, что американское общество остается неравным, и были слишком благоразумны, чтобы купиться на мифы о прогрессе от лохмотьев к богатству. Но они были рады, что у них появились средства на покупку домов, автомобилей и бытовых удобств. Это давало им большее участие в жизни капиталистического общества, повышало их достоинство как личностей и их ощущение себя гражданами. Многие рабочие также верили (по крайней мере, в моменты, когда они были полны надежд), что Соединенные Штаты обещают широкие возможности и восходящую мобильность — короче говоря, что социальный класс не является жестким и непреодолимым препятствием. Те, кто стал родителями — обычное явление в эпоху бэби-бума, — ожидали, что их дети будут жить в лучшем мире, чем тот, в котором они сами выросли в «плохие старые времена», относительно 1930-х годов.
Были ли такие ожидания реалистичными? Согласно определениям профессий, принятым в ходе переписи населения, обнадеживающий сценарий, похоже, имел под собой основания. Во многом благодаря трудосберегающим технологиям процент людей, занятых на самых тяжелых и плохо оплачиваемых работах — в горнодобывающей промышленности и сельском хозяйстве, — продолжал снижаться. По состоянию на 1956 год, как показала перепись населения, среди американцев было больше тех, кто занимался «белыми воротничками», чем тех, кто занимался ручным трудом. Миллионы этих людей, стремящихся вверх по карьерной лестнице, переместились в пригороды, обезлюдив районы с преобладанием фабрик, где господствовал стиль жизни рабочего класса. Оторвавшись от своих старых районов, многие из этих мигрантов вели себя так, что хотя бы поверхностно напоминали представителей среднего класса. Впервые они купили новые автомобили и основные бытовые удобства, делали покупки в супермаркетах, а не в магазинчиках, ели обработанные и замороженные продукты (бум которых пришёлся на 1950-е годы) и одевались — по крайней мере, в свободное от работы время — как многие друзья и соседи белых воротничков. [808] Учитывая эти события, неудивительно, что некоторые современники считали, что Соединенные Штаты вступают в постиндустриальную стадию капитализма, когда классовые различия исчезают. [809]
808
Levenstein, Paradox of Plenty, 116–18; Skolnick, Embattled Paradise, 55–56.
809
Daniel Bell, «Toward the Great Instauration: Religion and Culture in a Post-Industrial Age», in Bell, The Cultural Contradictions of Capitalism (New York, 1976), 146–71.
Однако на самом деле ничего столь драматичного не произошло ни тогда, ни позже. В то время как процент людей, определяемых по роду занятий как работники ручного труда, со временем уменьшался, число занятых таким образом работников продолжало медленно, но неуклонно расти (с 23,7 миллиона в 1950 году и 25,6 миллиона в 1960 году до 29,1 миллиона в 1970 году). Если к 25,6 миллионам человек, считавшихся в 1960 году ручными работниками, прибавить 4,1 миллиона фермеров и сельскохозяйственных рабочих, а также 7,6 миллиона «работников сферы обслуживания» (широкая категория, включающая уборщиков, горничных, официантов, пожарных, служащих АЗС, охранников и домашнюю прислугу), то получится 37,3 миллиона американцев, которые в основном использовали свои руки на работе. Это на 10,1 миллиона больше, чем число тех, кого в то время относили к «белым воротничкам». Кроме того, «белые воротнички» были введенной в заблуждение ёмкой категорией: в 1960 году в неё входило 14,4 миллиона канцелярских и торговых работников из общего числа в 27,2 миллиона. [810] Многие из этих людей были низкооплачиваемыми и полуквалифицированными. Как бы ни рассматривать эти цифры, ясно два момента: рабочие «синие воротнички» оставались центральным элементом экономики 1950-х годов, а бесклассовость — в том смысле, в каком она определялась трудом, — оставалась миражом. [811]
810
David Halle and Frank Romo, «The Blue-Collar Working Classes», in Alan Wolfe, ed., America at Century’s End (Berkeley, 1991), 152–78; Godfrey Hodgson, America in Our Time (Garden City, N.Y., 1976), 478–84; Morris Janowitz, The Last Half-Century: Societal Change and Politics in America (Chicago, 1978), 129–33; Richard Parker, The Myth of the Middle Class (New York, 1972); Daniel Bell, «Work and Its Discontents», in Bell, End of Ideology, 227–72.
811
Zieger, American Workers, 140–44, делает предварительный вывод о том, что в 1974 году 60 процентов американской рабочей силы все ещё относились к «рабочему классу».
Кроме того, миллионы американских рабочих вряд ли считали себя «белыми воротничками» или обеспеченными людьми на своих рабочих местах. Современные критики, такие как социолог К. Райт Миллс и Пол Гудман, точно подметили, что большая часть работы остается рутинной, скучной, низкооплачиваемой и направленной на производство, рекламу и продажу потребительских гаджетов. Люди, занятые таким трудом, часто были недовольны и озлоблены. Отсутствие на рабочем месте и небрежное отношение к работе — вот что такое сборочные линии. [812] Все большее число этих низкооплачиваемых работников составляли женщины, которые в 1950-х годах вступали в ряды рабочей силы в рекордном количестве. [813] Более того, «синие воротнички», переехавшие в пригороды, такие как Левиттаунс, не стали вдруг «средним классом». [814] Скорее, они сохраняли свои ценности и стиль жизни и продолжали считать себя представителями «рабочего класса».
812
C. Wright Mills, White Collar: The American Middle Classes (New York, 1951); Paul Goodman, Growing Up Absurd: Problems of Youth in the Organized Society (New York, 1960).
813
О женщинах и работе см. главу 12.
814
Herbert Gans, The Levittowners: Ways of Life and Politics in a New Suburban Community (New York, 1967), 417; Eli Chinoy, Automobile Workers and the American Dream (Boston, 1955); David Halle, America’s Working Man: Work, Home, and Politics Among Blue-Collar Property Owners (Chicago, 1984).
Лучший способ описать происходящее в то время — это не трубить о наступлении в 1950-х годах бесклассового или постиндустриального общества. Скорее, нужно заметить, что Соединенные Штаты, как и другие развитые индустриальные страны, меньше зависели от тяжелого ручного труда на заводах, в полях и шахтах и больше — от работы в сфере обслуживания и офисной занятости. Больший процент людей избежал тяжелого физического труда, получал более высокую реальную зарплату и жил более комфортно. Большинство, повторимся, возлагали на будущее большие надежды, чем их родители. Однако резкие различия в доходах и богатстве сохранялись. Региональные различия оставались ярко выраженными; как и всегда, на Юге был самый высокий уровень бедности. Уровень жизни и возможности (особенно в школах) сильно различались. В середине 1950-х годов по меньшей мере 25 процентов американцев были «бедными». [815] С этой точки зрения классовые различия, хотя и смягчались, если судить по переписным определениям рода занятий, оставались значимыми и как факты социальной жизни, и как элементы восприятия людьми самих себя.
815
Определения бедности весьма противоречивы. Чаще всего как современники, так и более поздние наблюдатели используют процентное соотношение этой величины для той эпохи. Под «бедностью» в таких определениях подразумевалось наличие недостаточного дохода (из всех источников, включая государственную помощь и благотворительность), чтобы жить на «достойном» уровне. В середине-конце 1950-х годов этот уровень обычно считался равным примерно 2000 – 2500 долларов в год для семьи из четырех человек. James Patterson, America’s Struggle Against Poverty, 1900–1994 (Cambridge, Mass., 1995), 78–98. Более подробное обсуждение проблемы бедности в послевоенный период см. в главах 17 и 18.
Кроме того, профсоюзы начали терять свой потенциал в содействии социальноэкономической мобильности. После середины 1950-х годов они стали медленно, но, по-видимому, необратимо падать, и к 1970 году в них было представлено лишь 27,4% работников несельскохозяйственного сектора, что значительно ниже, чем в большинстве других индустриальных стран. [816] Эти тенденции были обусловлены несколькими факторами, в том числе относительно большим ростом сферы услуг, где профсоюзам зачастую было трудно закрепиться. Многие работодатели переехали на Юг и Запад, которые всегда были относительно враждебной средой для организаторов труда. Некоторые корпорации начали переносить свою деятельность за границу, где дешевый не профсоюзный труд давал конкурентные преимущества.
816
В 1980-х годах профсоюзы стремительно сокращались; к 1995 году только 15 процентов работников несельскохозяйственного сектора США состояли в профсоюзах.
Перспективам низкооплачиваемых работников не способствовало то, что многие из наиболее влиятельных лидеров профсоюзов в начале и середине 1950-х годов становились все более осторожными и консервативными. Главным среди этих лидеров был Джордж Мени, резко антикоммунистически настроенный рабочий бюрократ, который в декабре 1955 года возглавил недавно объединенную AFL-CIO. Слияние, действительно, символизировало ослабление CIO, которая стала своего рода младшим партнером. Уолтер Ройтер, возглавивший отдел промышленных союзов в новой структуре, все больше разочаровывался в Мени, который не проявлял особого интереса к мобилизации масс неквалифицированных и полуквалифицированных рабочих в Соединенных Штатах. Мени также отказался от попыток продвинуть профсоюзы на Юге. Хотя нескольким профсоюзам розничных клерков, работников сферы обслуживания и связи удалось расшириться, большинство из них росли медленно, если вообще росли, в 1950-е годы и в последующие годы. [817]
817
Zieger, American Workers, 158–62.
Ещё больше усугубило положение профсоюзов то, что огромный профсоюз Teamsters под руководством Дэйва Бека и Джимми Хоффы был показан как вопиюще коррумпированный и управляемый мафией. Отражая настроение растущего недовольства профсоюзами, Голливуд снял фильм «На набережной» (1954), в котором показал, как бандиты управляют профсоюзом моряков. Фильм получил несколько премий «Оскар». Потеряв терпение, AFL-CIO в 1957 году исключила Teamsters. А Конгресс, проведя широко разрекламированные слушания о внутренних пороках профсоюзов — пороках, которые, как утверждалось, варьировались от влияния коммунистов до рэкета, — принял в 1959 году закон Ландрума-Гриффина. Этот закон открыл двери для вмешательства правительства в дела профсоюзов — корпоративные мошенники не сталкивались с подобными вторжениями — и ужесточил ограничения на вторичные бойкоты и пикетирование. [818] Хотя этот закон, вероятно, не оказал большого влияния на профсоюзное движение, его принятие символизировало снижение политической власти Палаты труда, которая так и не смогла вернуть себе тот огонь, которым она пользовалась в свои лучшие времена конца 1930-х и начала 1940-х годов. То, что к середине 1960-х годов «Тимстеры» стали крупнейшей рабочей организацией в стране, было печальным комментарием к тому, что произошло впоследствии.
818
Melvyn Dubofsky, The State and Labor in Modern America (Chapel Hill, 1994), 217–23; Diggins, Proud Decades, 322.
АМЕРИКАНЦЫ 1950–Х ГОДОВ, ратовавшие за снижение этнического самосознания, как и те, кто праздновал наступление бесклассовости, могли также указать на события, которые, казалось, подтверждали их утверждения. К 1960 году доля иностранцев в населении снизилась до нового минимума двадцатого века — 5,4% (по сравнению с 7,5% в 1950 году). Доля коренных жителей, имеющих иностранное или смешанное происхождение, также снизилась — с 15,6 процента в 1950 году до 13,4 процента в 1600 году. Этот показатель также стал минимальным в двадцатом веке. [819] Некоторые тенденции, конечно, свидетельствовали об обратном. Пуэрториканцы, на которых, как на граждан Соединенных Штатов, не распространялись строгие иммиграционные законы, заполонили ночные рейсы из Сан-Хуана в Нью-Йорк, а мексиканцы стали в больших количествах приезжать на Юго-Запад. Тем не менее, в 1950-е годы иммиграция в Соединенные Штаты оставалась незначительной, в среднем всего 250 000 человек в год в течение десятилетия. Остров Эллис, главный иммиграционный центр страны, закрылся в 1955 году. [820]
819
Кроме того, эти показатели продолжали снижаться в 1960-е годы. К 1970 году процент родившихся за границей снизился до 4,7%, что стало рекордно низким показателем за все десятилетия, а процент людей с иностранным или смешанным происхождением упал до 11,7%. Для сравнения, в 1910 году иностранные уроженцы составляли 14,7% американского населения, а в 1920 году 21,3% — уроженцы иностранного или смешанного происхождения. Это были рекордные показатели для десятилетних периодов двадцатого века. После 1970 года, отчасти благодаря более либеральным иммиграционным законам, иммиграция возросла — стремительно в 1980-х и 1990-х годах. См. главу 19.
820
Bernard Weisberger, «A Nation of Immigrants», American Heritage, Feb./March 1994, pp. 75ff; Richard Polenberg, One Nation Divisible: Class, Race, and Ethnicity in the United States Since 1938 (New York, 1980), 145–46. О более ранних тенденциях см. Robert Divine, American Immigration Policy, 1924–1952 (New Haven, 1957).
Кроме того, большинство «этнических» американцев по-прежнему были белыми по цвету кожи и имели европейское происхождение. В 1960 году наиболее многочисленные группы людей с иностранным или смешанным происхождением практически не изменились с 1945 года. Это по-прежнему были американцы немецкого и итальянского происхождения (примерно по 3,3 миллиона человек), за ними следовали люди с корнями из Канады, Польши, Великобритании, России и Эйре. Мексиканцы-американцы занимали следующую строчку в списке — 1,2 миллиона человек. Азиаты оставались почти невидимой группой за пределами нескольких концентрированных городских кварталов. Перепись населения 1960 года зафиксировала лишь 642 000 человек (при общей численности населения в 180,7 миллиона), у которых один или несколько родителей были выходцами из любой части Азии. [821]
821
Нет нужды говорить, что многие люди, особенно из Мексики, имевшей длинную и легко пересекаемую границу с Соединенными Штатами, приехали в США незамеченными переписью. Тем не менее в 1950-х годах нелегальная иммиграция из Мексики и других стран была относительно незначительной; значительный рост произошел позже, в основном после 1970 года.
Низкий уровень иммиграции в сочетании с грозным патриотическим пылом, вызванным холодной войной, поддерживал ассимиляционный дух. Служба иммиграции и натурализации, активно содействуя созданию более однородного общества, поддерживала этот дух, агрессивно депортируя нелегалов, особенно китайцев, и заставляя иностранцев становиться американскими гражданами. Масштабные усилия в 1954 году увенчались принятием в американское гражданство 55 000 человек только в День ветеранов, в том числе 7500 в Голливудском боуле и 8200 на поле для игры в поло в Нью-Йорке. В 1946 году иностранцам требовалось в среднем двадцать три года, чтобы стать гражданами; к 1956 году этот срок сократился до семи лет. [822]
822
Polenberg, One Nation Divisible, 145–46.