Чтение онлайн

Когда в марте Народная Республика усилила обстрел Куэмой и Мацу, ястребы в администрации отреагировали ещё более резко. Рэдфорд хотел устроить Китаю «кровавую бойню». Даллес в публичных выступлениях, согласованных с Айком, заявил, что Соединенные Штаты готовы применить там тактическое ядерное оружие. На пресс-конференции президент добавил: «В любом бою, где это [тактическое ядерное оружие] может быть использовано по строго военным целям и в строго военных целях, я не вижу причин, почему бы его не использовать, точно так же, как вы используете пулю или что-то ещё». [748]

Угроза применить ядерное оружие, пусть даже в «сугубо военных целях», потрясла многих людей, в том числе и союзников Соединенных Штатов. Американские официальные лица говорили так в мрачные дни Корейской войны в конце 1950 года, и тогда одно только предположение вызвало вихрь тревоги. Так же было и в 1955 году. Кто мог быть уверен, что ядерное оружие можно строго контролировать в военной ситуации? Джеймс Хагерти, умелый пресс-секретарь Эйзенхауэра, был настолько обеспокоен, что настоятельно рекомендовал своему боссу ничего больше не говорить, если его спросят о ситуации на предстоящей пресс-конференции.

Ответ президента занимает центральное место в легенде о его проницательности как руководителя. «Не волнуйся, Джим», — пошутил он Хагерти. «Если этот вопрос прозвучит, я просто запутаю их». Вопрос действительно прозвучал, и ему не удалось сказать ничего нового. [749] После этого обстрелы с материка вскоре прекратились. В середине мая они прекратились, и кризис отступил. Куэмой и Мацу оставались в руках националистов.

Тогда и позже действия Эйзенхауэра в отношении «кризиса Куэмой-Мацу» многим показались неразумными. Противники его управления не ограничились тем, что обвинили его в бряцании ядерным оружием. Они настаивают на том, что он и Даллес фактически спровоцировали кризис, поощряя провокационное поведение Чана — и все это для того, чтобы умиротворить крайне пристрастных азиатских сторонников на внутренней арене. Айк, добавляют они, затем манипулировал тревогами холодной войны, чтобы напугать Конгресс, предоставивший ему беспрецедентные и потенциально опасные исполнительные полномочия. Эти критики утверждают, что Соединенные Штаты должны были работать над улучшением отношений с Народной Республикой, как потому, что Китай к тому времени был уже устоявшейся крупной державой в регионе, так и потому, что некоторое китайско-американское сближение могло бы расширить растущий клин между Китаем и СССР. [750] Наконец, они сомневаются в том, что твёрдая позиция Айка имела большое значение для китайцев (которые возобновили обстрелы в 1958 году).

В этой критике есть немало мудрости. Эйзенхауэр и Даллес мало что сделали, чтобы помешать Чану и его американским партизанам, хотя и понимали, что лидер националистов разжигает проблемы. В этой степени они играли на страстях холодной войны, зайдя так далеко, что использовали угрозу ядерного нападения для защиты нескольких стратегически незначительных островов. Это было массовое возмездие с местью. В конечном итоге именно сдержанность китайцев позволила предотвратить более серьёзные военные действия. [751]

Тем не менее Эйзенхауэру, признававшему весьма ограниченную стратегическую ценность и трудную обороноспособность островов, удалось избежать военного вмешательства. И для публики, не знавшей подробностей, это выглядело хорошо управляемым делом. Некоторые историки впоследствии выделяли действия Эйзенхауэра в качестве классического примера его проницательного руководства в области иностранных дел. В частности, они ссылаются на его умелое обращение с Конгрессом, который предоставил ему полезный «чистый лист», и на его способность к двусмысленности — его комментарий Хагерти является своего рода уликой номер один. Получив широкие дискреционные полномочия, а затем пригрозив — или так казалось — противнику ядерным оружием, Эйзенхауэр, похоже, организовал все так, что мог контролировать ситуацию. Как бы то ни было, китайцы, возможно, неуверенные в намерениях Айка, в конце концов прекратили обстрел. [752] Американцам, жаждущим побед в опасной холодной войне, Эйзенхауэр казался чем-то вроде спасителя, особенно потому, что он снова уберег нацию от войны. Его рейтинг популярности взлетел до 68%, когда противостояние закончилось. [753]

В этот момент советское руководство под руководством Никиты Хрущева, к тому времени прочно обосновавшееся на родине, сделало несколько примирительных жестов, включая подписание мирного договора с Австрией, который положил конец советскому военному присутствию там. Даллес выступал против любых серьёзных переговоров с СССР, но Эйзенхауэр, казалось, стремился сесть за стол переговоров со своими противниками. В результате в июле 1955 года в Женеве состоялась конференция «на высшем уровне», первая подобная встреча со времен Потсдамской конференции 1945 года. «Женевский дух» возбуждал надежды на новую эру «сосуществования». Русские и американские делегаты общались между собой, даже в барах, и шутили о «коктейлях сосуществования — ну, знаете, водка с колой». Евангелист Билли Грэм, всемирно известный деятель, провел там реванш и рассказал о достоинствах встреч на высшем уровне. Моисей, напомнил он людям, участвовал в саммите и получил директиву из десяти пунктов, которую главам правительств не мешало бы изучить. [754]

Самое драматичное событие конференции произошло, когда Эйзенхауэр выдвинул предложение об «открытом небе». Сняв очки, он прямо и по памяти обратился к Хрущеву, заявив, что Соединенные Штаты готовы обмениваться с Советским Союзом секретной информацией о своих вооруженных силах. Далее он рекомендовал регулярно и часто проводить воздушные инспекции военных объектов в обеих странах. В заключение он обратился с энергичным призывом: «Я не знаю, как мне убедить вас в нашей искренности в этом вопросе и в том, что мы не желаем вам зла. Я лишь желаю, чтобы Бог дал мне средство убедить вас в нашей искренности и лояльности, когда мы делаем это предложение». [755]

К несчастью для Эйзенхауэра, Бог не вмешался, чтобы согреть русских. Хрущев был прямолинейным, иногда грубым дипломатом, и он не пытался скрыть своего презрения к предложению Эйзенхауэра. «В наших глазах, — сказал он президенту, — это очень прозрачный шпионский приём… Вряд ли можно ожидать, что мы отнесемся к этому серьёзно». [756] Реакция Хрущева, хотя и резкая, была вполне объяснима, поскольку идея «открытых лыж» была отчасти американской пропагандистской уловкой, которую, положив на стол, Айк мало чем занимался. Как признал Эйзенхауэр, Советы уже знали гораздо больше об американских военных объектах — американское небо было «открыто» для широкого круга наблюдателей, — чем Соединенные Штаты знали о советских объектах. Если бы Хрущев согласился на открытое небо, он узнал бы относительно немного, но укрепил бы американскую военную разведку. Таким образом, он отклонил предложение, и саммит не достиг ничего существенного. [757]

Однако, как и в случае с противостоянием Куэмой-Мацу, участие Эйзенхауэра в Женевской конференции пошло ему на пользу дома. Большинство американцев, казалось, были довольны тем, что он предпринял попытку поговорить с русскими за одним столом. Они также приветствовали открытое небо, понимая, что президент стремится уменьшить вероятность внезапного нападения. (Эйзенхауэр, на самом деле, похоже, искренне надеялся, что Советы рассмотрят его идею). И хотя конференция ничего не дала, она положила начало небольшой оттепели в холодной войне, которая продолжалась (как выяснилось) почти пять лет. И снова, таким образом, популярность Айка взлетела вверх, на этот раз до удивительных 79 процентов в опросе Гэллапа в августе 1955 года. Обозреватель Джеймс Рестон заметил: «Популярность президента Эйзенхауэра вышла за рамки разумных расчетов, и её придётся отнести к национальному феномену, как бейсбол. Это уже не просто примечательный политический факт, а своего рода национальный роман». [758]

Месяц спустя, во время отдыха с женой и родственниками в Денвере, Эйзенхауэр, которому тогда было шестьдесят четыре года, перенес сердечный приступ, который отправил его в больницу на шесть недель и заставил тщательно восстанавливаться в течение нескольких месяцев после этого. Ему, как и Соединенным Штатам, повезло, что во время его болезни и выздоровления с сентября 1955 по февраль 1956 года не разразилось ни одного серьёзного внешнеполитического спора. Однако в это время произошло одно событие, которое показалось особенно многообещающим для будущего советско-американских отношений.

Это была удивительная речь, которую Хрущев произнёс перед 1400 высшими советскими чиновниками, присутствовавшими на двадцатом съезде коммунистической партии в Москве в феврале 1956 года. Хотя речь должна была быть секретной, вскоре она просочилась к русскому народу и на Запад. Хрущев обрушился на Сталина (своего бывшего начальника и покровителя) как на тирана-параноика, который обрушил на народ своей страны чистки, показательные суды, террор, лагеря принудительного труда и массовые казни. Хрущев призвал к десталинизации Советского Союза и Восточной Европы, утверждал, что капитализм и коммунизм не являются несовместимыми, и, казалось, приветствовал сосуществование с Западом. Его речь стала одним из самых важных документов послевоенной истории Запада не только потому, что она давала надежду на оттепель в холодной войне, но и потому, что она возбуждала надежды на реформы в Восточной Европе. Она нанесла сокрушительный удар по коммунистам-сталинистам во всём мире: американская коммунистическая партия, и без того слабая, практически распалась. Все эти события, разумеется, были желанными для американцев и для администрации Эйзенхауэра, готовившейся к перевыборной кампании в конце года.