Чтение онлайн

Ни один проект общественного жилья не получил более разрушительной огласки, чем Пруитт-Игоу в Сент-Луисе. Архитекторы и планировщики приветствовали его дизайн, когда он разрабатывался в 1950-х годах. Тридцать три одиннадцатиэтажных многоквартирных дома, рассчитанных на 2800 квартир, имели открытые галереи, которые жильцы должны были использовать в качестве общих веранд, прачечных и игровых площадок. Между зданиями извивалась «река деревьев», затенявшая множество открытых зелёных зон. Однако к середине 1960х годов Пруитт-Игоу сильно обветшал. Открытые пространства заросли кустарником, покрылись мусором и битым стеклом. Грабежи и изнасилования в коридорах и лифтах (когда они работали) наводили на жителей ужас. Архитектор сетовал: «Я никогда не думал, что люди настолько разрушительны». Хотя реконструкция стоимостью 7 миллионов долларов пыталась вдохнуть в проект новую жизнь, это не помогло. В 1975 году жилищное управление снесло все здание. [845]

Критики высказывали самые разные мнения о том, что погубило Пруитт-Игоу и другие крупные городские проекты. Одни говорили, что проекты были слишком большими, слишком многоэтажными и слишком стерильными. Другие подчеркивали, что жилищным управлениям требовалось больше денег на содержание зданий и обеспечение надлежащей безопасности. [846] (Все эти недостатки преследовали Пруитт-Игоу). Другие винили расовую напряженность, которая часто процветала в тех местах, куда допускались чернокожие. Перед управляющими жилищным фондом часто вставала дилемма: требовать ли от жильцов с высокой мобильностью — людей, которым удавалось превысить лимит доходов, — съехать и найти жилье на частном рынке. Сказать таким людям, чтобы они уезжали, было логично: зачем субсидировать людей, которые больше не являются «бедными»? Но их уход лишил проекты значительного числа стабильных и законопослушных семей. Лишившись «образцов для подражания», многие проекты также снизили правила «отбора», которые не допускали преступников. К 1960-м и 1970-м годам многие проекты превратились в свалки для самых проблемных представителей городской американской бедноты.

Критики пригородов, возмущенные ухудшением состояния городов, на этом не остановились. Многие осуждали жизнь в самих пригородах. По их мнению, большинство пригородов — это «технобурбы» или «сларбы» — крупные антигородские конгломерации, существующие в основном в угоду строителям автострад и застройщикам пригородов. [847] Джон Китс написал сатиру «Щель в картинном окне», в которой сокрушался по поводу отсутствия уединения. В его пригороде жила семья Дронов, среди соседей которой были Фекунды и Амиаблы. [848] Другой критик сравнил жизнь в пригороде с «Дистурбией», [849] местом, где бессмысленность существования порождает «изможденных» мужчин, «напряженных и озабоченных» женщин и «детей-отличников», которые, развернув последний рождественский подарок, «смотрят вверх и спрашивают, все ли это». [850]

Самая распространенная жалоба на пригороды — это «конформизм». Пригороды действительно стали символами того, что многие критики считали наиболее угнетающими аспектами жизни в 1950-х годах. Это не были экономические проблемы; за исключением Миллса и некоторых других, американские интеллектуалы были склонны оптимистично смотреть на экономику. Скорее, критиков волновали культурные проблемы. Их беспокоили всепроникающая одинаковость, безвкусица, неприключенчество, бездумность и угроза индивидуализму, которые, по их мнению, проистекали из нахлынувшего материализма жизни среднего класса в пригородах.

Из этого следовало, считали эти критики, что жители пригородов — самые настоящие «конформисты». Все там, отмечал один недоброжелательный наблюдатель, «покупают правильные машины, содержат газон, как у соседа, едят хрустящие хлопья для завтрака и голосуют за республиканцев». [851] Дэвид Рисман и Натан Глейзер, влиятельные социальные мыслители, сделали многое для поощрения такой критики в широко обсуждаемой книге «Одинокая толпа», которую они написали в соавторстве в 1950 году. [852] В книге утверждалось, что «американский характер» меняется. Люди теряют индивидуалистическую «внутреннюю направленность», которая существовала в прошлом, и становятся более «направленными на других», ориентируясь на мнения и поведение сверстников. Считалось, что пригороды стимулируют это развитие. «Пригород, — писал Рисман в другом месте, — это как братство в маленьком колледже, где единомышленники отражаются друг на друге». [853]

Позже, в 1950-е годы, с подобными жалобами выступили и другие писатели. Рассказы Джона Чивера были посвящены бездумной, пустой жизни жителей пригородов. Пригороды, писал он, «окружили городские границы, как враг, и мы думали о них как о потере уединения, как о выгребной яме конформизма». [854] Другой писатель, Слоан Уилсон, в книге-бестселлере «Человек в сером фланелевом костюме» (1957 г.) подверг критике бездушную, потребительскую жизнь жителей пригородов и корпоративного мира. Уильям Х. Уайт подвел итог подобной критике в популярной социологической работе «Человек-организация», ставшей бестселлером. Он признает, что пригороды часто были дружелюбными местами. Некоторые из них способствовали большей терпимости. Но часто в них царил тепличный климат, который подчеркивал «умение ладить» или «принадлежность». Уайт пришёл к выводу, что пригороды вместе с крупными и бюрократическими корпорациями угрожают индивидуализму и предпринимательству, которые сделали Америку великой. [855]

Конформистская атмосфера пригородов, добавляли критики, способствовала затуханию политических дебатов, поддерживая тем самым средний, в основном консервативный консенсус, который, казалось, доминировал, особенно в середине 1950-х годов. Никто не выразил это чувство относительно политических идей 1950-х годов более убедительно, чем социолог Дэниел Белл, особенно в его сборнике эссе «Конец идеологии» (1960). [856] Белл утверждал, что старые идеологии, сильные в 1930-е годы, в частности марксизм, потеряли свою силу, чтобы привлекать людей. Вместо этого американцы сосредоточились на более частных проблемах и не пытались изменить мир. Белл не осуждал такой поворот событий; как и многие современные мыслители, он радовался тому, что Соединенные Штаты избежали ожесточенных внутренних конфликтов более «идеологизированных» обществ, таких как Советский Союз. Но он также немного тосковал по тому времени, когда в стране велись оживлённые политические дебаты.

В основе многих критических замечаний в адрес пригорода и, как следствие, «американского характера» 1950-х годов лежали более глубокие опасения по поводу психологического здоровья нации. Эти опасения были выражены такими словами и фразами, как: «отчуждение», «кризис идентичности», «эпоха тревоги», «затмение сообщества». Америку населяли «выкормыши». «Массовое общество» уничтожило идентичность и «индивидуализм». Общество стало «одинокой толпой». Многие из этих слов и фраз отражали растущую популярность социологии, психологических моделей и «экспертов» — будь то Норман Винсент Пил о силе позитивного мышления или доктор Бенджамин Спок, успокаивающий нервных родителей советами по воспитанию детей. Психиатрия и психология, как и организованная религия, переживали бум в 1950-х годах. Соединенные Штаты, казалось, становились «терапевтической культурой», в которой «эксперты» помогали людям чувствовать себя хорошо. [857]

Некоторые современники считали, что рост пригородов и сопутствующий ему безудержный консюмеризм подрывают традиционные американские ценности.

Миллс прямо заявлял, что Соединенные Штаты стали «большим торговым залом, огромной картотекой, объединенным мозгом и новой вселенной управления и манипулирования». [858] Другие авторы приводили в пример скандалы на первых полосах газет, чтобы продемонстрировать, казалось бы, повсеместную подрывную силу материализма, включая проникновение азартных игроков в большой баскетбол в колледже в 1951 году и извращение телевидением викторин с большими деньгами в конце десятилетия. Приманка богатства казалась опасно манящей. [859]

Джон Кеннет Гэлбрейт, часто иконоборческий экономист из Гарварда, обобщил и расширил эти критические замечания в одной из самых обсуждаемых нехудожественных книг десятилетия — «Общество изобилия». [860] Название книги было ироничным. Гэлбрейт соглашался с тем, что американское общество во многих отношениях является состоятельным, но подчеркивал, что оно прежде всего грубо материалистично. Будучи либералом, Гэлбрейт призывал к целому ряду мер государственной политики, направленных на улучшение качества жизни в Америке: увеличение расходов на государственное образование, контроль над ценами для сдерживания спекуляции, даже введение национального налога с продаж для сбора средств на социальные нужды. Гэлбрейта прежде всего волновал контраст, как он его видел, между частной роскошью и общественной экономией. Его мишенью, как и многих других критиков 1950-х годов, была в равной степени как вульгарность культуры, так и экономика.

Все эти обличения американского общества и культуры 1950-х годов показали, что современные критики были живыми и язвительными. Более того, в то время они пользовались большим уважением; такие писатели, как Уайт и Гэлбрейт, получали широкую критическую оценку и привлекали множество читателей. [861] Однако некоторая критика была односторонней. Например, те, кто осуждал пригород, как правило, игнорировали несколько основных фактов: строительный бум привел в движение важные отрасли экономики, обеспечив большое количество рабочих мест; он уменьшил нехватку жилья, которая сократила жизнь миллионов людей во время депрессии и войны; и он позволил людям пользоваться удобствами, такими как современные ванные комнаты и кухни, которых у них не было раньше. Как и Левиттауны, эти люди часто усердно работали, чтобы поддерживать свою собственность в порядке и вносить личные штрихи в свои дома. Мало кто из жителей пригородов, как утверждает Мальвина Рейнольдс, был «тики-таким» и одинаковым. Многие жители пригородов также гордились общественной жизнью, которая развивалась вокруг школ, церквей и других учреждений: новые районы вряд ли были такими антисептическими и изолирующими, как предполагали Китс и другие. Прежде всего, миллионы жителей пригородов были рады возможности иметь пространство — глубокую человеческую потребность — и владеть собственностью. Житель Канарси в юго-восточном Бруклине, в то время быстро растущего (и по сути полностью белого) «пригородного» района, вспоминал: «Большинство из нас, живущих в Канарси, приехали из гетто. Но как только мы добрались до Canarsie, у нас наконец-то появился маленький кусочек страны». Другой вспоминал: «Это было захватывающе — иметь собственный дом. Я чувствовал, что наконец-то чего-то добился». [862]