Чтение онлайн

ДЕНЬ, ВЕЧЕР И НОЧЬ РЕЖИССЕРА ЛЮСА

_____________________________________________________________________

1

Люс купил бутылку виски в самолете: здесь это было значительно дешевле, чем на земле, - без пошлины. Американцы, летевшие в Сайгон и Сингапур, покупали по десять - пятнадцать блоков сигарет. Стюардессы были в длинных малайзийских юбках, громадноглазые, с тонкими руками, которые Люсу казались шеями черных лебедей - так грациозны были их движения и так они дисгармонировали с резкими и сильными кистями коротко стриженных парней в военных куртках, которые протягивали девушкам деньги.

Люс раскупорил <Балантайн> и сделал два больших глотка из горлышка.

<Так же пил Ганс, - вспомнил он, - значит, прирежут меня или траванут, как бедного Дорнброка. И у него так же тряслись тогда руки. Только у меня дрожь мельче, чем у него. Как озноб. А у него руки дрожали в те моменты, когда он после глотка смотрел на меня и ждал ответа, а я думал, что он несет бред. Миллиардерским сынкам можно нести бред. Мне надо молчать, чтобы иметь возможность выразить свои мысли в фильме, не пугая заранее продюсера. А им можно говорить все, что заблагорассудится, этим сынкам... Вот как можно обмануться, бог мой, а?! Больше всех в его гибели виноват я... Выходит так... Только у него тряслись руки, потому что он впервые решил стать гражданином, а у меня руки трясутся потому, что я и сейчас не могу стать мужчиной. Какой там гражданин... Мразь, настоящая мразь...>

Облака под самолетом громоздились огромными снежными скалами. Они были пробиты наискось сильными сине-красными лучами заходящего солнца. Здесь, в Азии, они были какие-то особые, эти облака. В Европе они были плоские, а здесь громоздились, словно повторяя своей невесомостью грозные контуры Гималаев.

<Но все-таки Нора напутала в главном, - подумал Люс, сделав еще один глоток, - она смешала доброту с безволием. Она решила, что я безвольная тряпка, и сказала мне, что я женился на ней из-за ее наследства. И этим она угробила наш альянс, именуемый католическим браком. Это значит, я жил десять лет с человеком, который не верил мне ни на йоту. Хотя Паоло врав все от комплекса... Наследство папы-генерала... Мы получили от него в подарок <фольксваген>, прошедший сорок две тысячи... Конечно, я женился на этом <фольксвагене>, на ком жег еще?! <Мы не можем разойтись, потому что у нас дети!> Но я ведь плохой отец, по твоим словам! А ты отменная мать! <Кому нужны твои фильмы?! Кому?!> Все верно. Никому. Дерьмо, а не фильмы. А вот этот может получиться. Потому что продюсеры под него не дали ни копейки... А тебе, моя радость, придется пойти поработать в оффис... Триста сорок марок в месяц - за культурные манеры и благопристойную внешность. Если человеку говорить десять лет, что он свинья, он в это уверует - так, кажется, в пословице? Но я пока еще капельку верю в то, что остаюсь человеком...>

Он купил билет из Берлина с десятичасовой остановкой в Венеции. Там он сразу же поехал по главному каналу, сошел на Санта Лючия, не доезжая остановки до площади Святого Марка, чтобы еще раз - второй раз в жизни пройти по махоньким улочкам, мимо <Гритти>, выпить чего-нибудь крепкого в павильоне на набережной, который всегда пустует, несмотря на рекламу и рисунки с обещанием самых дешевых блюд: англичанам - английских, янки американских... Этот несчастный павильон всегда пустует, потому что Хемингуэй обычно пил в соседнем <Гарри>.

Там, постояв на площади, Люс мучительно вспоминал название римского фонтана, куда надо бросить одну монету, чтобы вернуться в Вечный город, две - чтобы жениться на любимой, а три монетки надо кидать тому, кто хочет развестись...

<Почему я уперся в этот проклятый фонтан?
– подумал тогда Люс.
– А, ясно, просто здесь, на Святом Марке, нет фонтана, а моя мещанская натура вопиет против этого: такая громадная площадь - и без фонтана. А поставь на ней фонтан - все бы рассыпалось к чертовой матери: гармония разрушается одним штрихом раз и навсегда>.

Он сел на пароходик, который отходил на остров Киприани, и поехал к жене и детям. Он ехал лишь для того чтобы сказать Норе о разводе и оговорить все формальности.

...Разговор на Киприани был долгим, хотя Люс уверял себя, что он едет к ней на пять минут и на час - к детям.

– Если ты приехал только для того, чтобы сказать мне о разводе, побледнев, сказала Нора, - тогда тебе незачем видеться с детьми: они все понимают, это садизм по отношению к ребятам. Я к этому привыкла, но я не думала, что ты можешь быть таким жестоким и по отношению к детям...

<Хорошо бы взять с собой камеру, - думал он о постороннем, чтобы не взорваться и не нагрубить, слушая вздор, который несла Нора.
– Хотя лишний груз... Багаж стоит чертовски дорого... А сколько потребуется пленки? Оставить в номере нельзя - засветят... Нет, надо надеяться на блокнот, диктофон, а главное - на память. Но какая же сволочь этот Карлхен - как он трусливо убежал от меня! Есть фанатики-ультра: правые и левые. А этот фанатичный центрист: во всем и всегда - с властью! С любой, но с властью!>

– Когда я приехала от дедушки, ты развлекался у проституток! Да, у проституток в Мюнхене! Мне сказала об этом Лизхен!

– Она что - держала свечку? (<Берг прав: искусство сейчас на распутье. Нацистам выгодно такое искусство, герои которого поют старогерманские песни и ходят в народных костюмах - посмешище всему миру. Это же не ансамбль танца, а народ. То, что позволительно ансамблю, непозволительно стране. Они хотят таким образом сохранить традиции. А какие у нас традиции? От Фридриха Великого - к Бисмарку, а потом через кайзера - к Гитлеру. Сохранить традиции - дело этнографов; прогресс тем и замечателен, что разрушает традиции, утверждая себя в новом. Керосиновая лампа - нежная традиция ушедшего века...>)

– Мне ты все время твердишь: <экономия, экономия, экономия во имя моей работы>, а сам кидаешь деньги на ветер со своими друзьями и шлюхами, которые тебя предают на каждом углу!

(<В Берлине сто тысяч углов, на каком именно? Что она несет?>)

– Кто тебе это сказал?

– Мои друзья...

– А мои враги, - закричал он, - рассказывали мне сто раз о том, как ты утешаешься от моего садизма со своим доктором! Мой садизм - это когда я не сплю с тобой... А я во время работы становлюсь импотентом! Ясно тебе?!

(<Ничего, пусть помолчит минуту, а то у меня голова начала кружиться от ее слов и сердце жмет... Так можно довести до инфаркта... А может, она психически больна? Слава богу, молчит... Почему я думал о традициях?.. Ах да... Берг... Старики хотят, чтобы мы делали такие же фильмы, как те, которыми они умилялись в немом кино... Пусть тогда ездят на лошадях, а не на машинах. Все наши лавочники боятся лезть в технику - они в ней ни черта не понимают, потому что неграмотны, а в кино лезут все, это же так легко делать кинематограф! Старому лавочнику неинтересно читать книгу о молодом физике, ему непонятен мир этого нового человека; ему хочется читать о себе самом, чтобы все было ясно и просто: порок наказан, добродетель, капельку пострадав, восторжествовала. <Детишки, подражайте добродетели, видите, зло отвратительно!> Вот так они и цепляются за штанину прогресса. И выходит, что <нога техники> шагнула черт-те куда, а <нога духа>– в болоте, потому что за нее уцепились старые лавочники. Им бы о своих детях подумать, но они не могут - честолюбие не позволяет: <Глупая молодость, что она смыслит в жизни?!> Так и подталкивают своих детей к бунтам! Черт, теперь сердце зажало... А, это она снова о том, что я развратное животное...>)

– Зачем же ты тогда живешь со мной? Разве можно жить с развратным животным? Ты ведь такой гордый человек...

– Какой же ты негодяй! Разве бы я жила с тобой, если б не дети?!

(<Если я сделаю этот фильм, я принесу больше пользы детям, чем когда она возит их на пляжи... Это заставит их определить позицию в жизни - с кем они? Детям не будет стыдно за меня... Это ужасно, когда детям стыдно за родителей... Сын Франца смеется над отцом в открытую: <Наш лакей пишет очередной трактат о пользе виселиц в борьбе с коммунизмом>. Так и говорит. Но при этом покупает машины и девок на деньги отца. И ни во что не верит. И о стране говорит <загаженная конюшня>. Я бы застрелил такого сына... А Франц только смущенно улыбается и продолжает писать свои лакейские трактаты...>)