Чтение онлайн

Пожалуй, без учета этого эмоционального телеграфного разго­вора нельзя полностью понять логику дальнейших поступков и действий Сталина на Царицынском фронте. Дальше он будет по-

ступать сообразно обстановке, взваливая на свои плечи все боль­ший груз ответственности.

Положение Республики действительно был сложным. Извне ее осаждали интервенты. Мятежи сотрясали страну изнутри; восста­ние в Ярославле перекинулось в Муром, Арзамас, Рыбинск. Через месяц чехи и белогвардейцы захватят Казань, где в их руки попадет весь золотой запас Российской империи. В этой все более накаляв­шейся атмосфере атаман Краснов тоже предпринял активные ша­ги. Он рассчитывал овладеть Царицыном силами Донской армии, чтобы затем соединиться с взбунтовавшимся чехословацким кор­пусом, уральскими и оренбургскими белоказаками. В случае объе­динения контрреволюция отрезала северную часть России с Пет­роградом и Москвой от Юга с его запасами хлеба.

Гражданская война довела до крайней степени остроту проти­востояния классов и раскол общества на красных — большевиков и белых — «контру и буржуев». Она открыла выход веками копив­шейся ненависти угнетенных и униженных к паразитированию аристократии, эксплуататоров.

Но если красноармейцев, порой проявлявших в этой антагони­стической борьбе чрезмерную жестокость, можно понять и объяс­нить их поступки: хотя бы «недостаточной грамотностью», то как понять людей, воспитанных заботами гувернеров и гувернанток, прошедших гимназии, институты и юнкерские училища?

«Странная вещь Гражданская война, — записывает в дневнике полковник Дроздовский. — Какое озверение вносит в нравы, ка­кою смертельною злобой и местью пропитывает сердца. Жутки наши жестокие расправы, жутка та радость, то упоение убийством, которое не чуждо многим добровольцам... Сердце мое мучится, но разум требует жестокости».

Но за какие идеалы боролась Белая гвардия, названная так в противовес Красной гвардии? «Какими же принципами руково­дствовалось Белое движение? — вопрошает митрополит Вениамин (Федченков), епископ армии и флота у Деникина и член «совета министров» при Врангеле.

— Сознаюсь, у нас не было не только подробной политико-со­циальной программы, но даже самые основные принципы были не ясны с положительной стороны... Мы боролись против большеви­ков — вот наша цель и психология... Что касается политического строя, то он был неясный, не предрешенческий: вот покончить лишь с большевиками, а там «все устроится».

Как? Опять Учредительное собрание, прежде разогнанное Железняковым? Нет! Об Учредительном собрании и не упоминалось. Что же? Монархия с династией Романовых? «Когда зашла речь о династии Романовых, генерал Врангель бросил горячую фразу, ко­торая поразила даже его сотрудников-генералов: «Россия — не ро­мановская вотчина!»

Кроме полковников, возвышенных демократическим Февра­лем в ранг генералов, двадцатилетних подпоручиков, произведен­ных сразу в полковники, среди белого воинства было много быв­ших кадетов, гимназистов и юнкеров в возрасте 15—18 лет. Мно­гие восприняли Гражданскую войну через призму романов Фенимора Купера, война представлялась неким романтическим приключением. И они усмиряли российский народ со сладостра­стием белых колонизаторов, убивавших американских индейцев.

Командир драгунского эскадрона в корпусе Каппеля штаб-рот­мистр Фролов вспоминал: «Развесив на воротах Кустаная несколь­ко сот человек, постреляв немного, мы перекинулись в деревню. Деревня Жарковка и Каргалинск были разделаны под орех, где за сочувствие большевикам пришлось расстрелять всех мужиков от 18 до 55-летнего возраста, после чего «пустили петуха». Убедив­шись, что от Каргалинска осталось пепелище, мы пошли в цер­ковь... Был страстной день.

На второй день Пасхи эскадрон ротмистра Касимова вступил в богатое село Боровое. Мужики развесили белые флаги и вышли с хлебом-солью. Запоров несколько баб, расстреляв по доносу два-три десятка мужиков, Касимов собирался покинуть Боровое, но его «излишняя мягкость» была исправлена адъютантами началь­ника отряда поручиками Кумовым и Зыбиным. По их приказу бы­ла открыта по селу ружейная стрельба и часть села предана огню».

Подобным образом осуществлялась демократия на террито­рии, подведомственной Верховному правителю, ученому и «сухо­путному адмиралу» Колчаку. В заявлении Центрального бюро профсоюзов Урала отмечается: «Со дня занятия Екатеринбурга и части Урала войсками Временного сибирского правительства., гра­ждане не могут избавиться от кошмара беспричинных арестов, са­мосудов и расстрелов без суда и следствия. Город Екатеринбург превращен в одну сплошную тюрьму, заполнены почти все здания в большинстве невинно арестованными».

Зверствовали не только военные. Садизм проявляла интелли­генция — социалисты, либералы. После захвата белыми Казани меньшевистская газета писала: «Ловля большевицких деятелей и комиссаров продолжается и усиливается... Жажда крови омрачила умы». В Самаре по подозрению в большевизме расстреливали пря­мо на улице. Пленных красноармейцев ночами расстреливали сот­нями, выбрасывая трупы в реку. Устроили концлагеря.

Война вплотную приблизилась и к Царицыну. Донская армия генерала Краснова насчитывала 27 тысяч штыков, 30 тысяч сабель и 175 орудий. Этим силам на Царицынском фронте протяженно­стью 170 километров противостояли части красных в составе 35 тысяч штыков, 3 тысяч сабель и около 100 орудий.

Прибыв на Юг, Сталин совершенно не собирался вмешиваться в дела военных. К этому его вынудили обстоятельства. Через четыре дня после получения сообщения о мятеже левых эсеров Сталин писал в телеграмме Ленину, что выполнение его «хлебной» миссии из-за военных специалистов, которые «чувствуют себя как посто­ронние люди, гости», становится невыполнимой.

«Смотреть на это равнодушно, — отмечает он в телеграм­ме, — когда фронт Калина оторван от пунктов снабжения, а Се­вер — от хлебного района, считаю себя не вправе. Я буду исправ­лять эти и многие другие недочеты на местах, я принимаю ряд мер и буду принимать вплоть до смещения губящих дело чинов и ко­мандиров, несмотря на формальные затруднения, которые при не­обходимости буду ломать. При этом понятно, что беру на себя всю ответственность перед всеми высшими учреждениями».

Человек дела, он не мог и не хотел мириться с безответственно­стью штабных работников. Это не было его неприязнью к военспе­цам, как утверждают историки, бравадой. Он знал свои задачи и проявлял настойчивость человека, умевшего добиваться своих це­лей.

После захвата станции Торговой Добровольческая армия Де­никина повернула на юг. 30 июня Деникин отдал приказ: «Завтра, первого июля, овладеть Тихорецкой, разбив противника, группи­рующегося в районе Терновской — Тихорецкой». Командующий красной группой Калин сдержать деникинцев не смог, его тридца­титысячная армия была разгромлена. Победителям досталась ог­ромная добыча: три бронированных поезда, броневые автомобили, пятьдесят орудий, аэроплан, вагоны винтовок, пулеметов, снаря­дов. Атаман Краснов отслужил молебен в Новочеркасском соборе. Дезертиры и мелкие отряды красных отошли за Кубань.

Следующий прорыв Деникин назначил между Тихорецкой и

Екатеринодаром. Добровольцы заняли станцию Кореновскую. Од­нако на рассвете 15 июля орудия красных открыли частый и силь­ный огонь, и их конные сотни ворвались на станцию и в поселок. Дроздовцы, марковцы и войска генерала Казановича трижды под­нимались в атаку, но их встретили «ударом в штыки широкие лица, матросские шапочки, голые бронзовые груди... Большевики — мат­росы». Когда появилась кавалерия красных, добровольцы не вы­держали и побежали. Они остановились лишь за ручьем Кирпели.

Однако, разбив лучшие добровольческие дивизии Дроздовского и Казановича, вместо ухода на Кубань, как планировал Сорокин, он начал наступление на Тихорецкую, где размещался штаб Дени­кина. Почти не прерываясь, сражение длилось несколько дней, но в сорокинской армии «началось разложение» — основой его стала вражда между кубанскими и украинскими полками. Не устояв­шая перед напором деникинцев, армия отошла к Екатеринодару. Удержать город остатки деморализованной сорокинской армии не смогли, и вскоре Екатеринодар стал белой столицей.