Брат Солнца
Шрифт:
– Ч-черт… - застонал тот, сморщился и снова пустил слезу.
– Ужас! – сказал Артем.
– Что, не видал такого?
– Нет, кое-что, конечно, видел… После Нового Года на телецентре всякие валялись… Но чтоб так – до слез… С такими выкрутасами…
Куканов опять застонал, но после первого стона заговорил членораздельно:
– Перед тобой, Артем, извиниться хочу…
– Передо мной? – удивился Артем.
– Перед тобой. – Пусти! – оттолкнул он руки Бусыгина.
– Тебя только пусти! – сказал Анатолий Михайлович и отпустил его.
Тот извернулся, встал на колени и трагическим до комизма тоном сказал:
– Прости меня, Артем… Я на тебя следователям показал. Сдуру это я. Сдуру! Так уж… Зарвался... Грех это. Прости.
– Да я это – ничего… Я – прощаю… - смутился Артем и посмотрел на Бусыгина, не понимая – как себя вести. Но тот только пожал плечами. Между тем Куканов размашисто перекрестился и бухнулся головой в ноги молодого человека, чуть не угодив ему по большому пальцу левой ноги.
– Не надо, не надо! – засмущался Артем и попытался поднять его с пола.
– Надо, Артем! Надо мне перед смертью грех снять!
– Перед смертью? – переглянулись Артем и Анатолий Михайлович.
Куканов горестно склонил голову.
– Каюк мне.
– Ты что, Витя? Какой каюк?
– Подыхаю я. За грехи мои подыхаю!
– Да успокойся ты! С чего ты подыхаешь?
– Рак у меня.
– Рак?!
– А чего? Конечно, рак. Вон хренобула какая на ноге выскочила!
И пока они переваривали этот новый поворот в их разговоре, он встал и, шатаясь, снял штаны. На правой ноге, на ладонь выше колена торчал странный продолговатый желвак. Вереницын и Бусыгин оторопело уставились на него, соображая, сколько же еще Куканову осталось жить.
– Наверное, метастазы уже пустил, сволочь, - процедил сквозь зубы Куканов, - Он ведь вот где начался. А теперь уже вот где.
Бусыгин присел на корточки и внимательно осмотрел ногу.
– Это не рак, Витя, - задумчиво сказал он, - наверное.
– А что же? – почти закричал Куканов, - он, гадина! Я ж чего охранял! Полигон этот! С треугольниками! С ураном! Уран там был! Уран!
– Там, может, и уран, а это – не рак, - сказал Бусыгин и достал мобильник, - рак не ползает, Витя. Поехали-ка в больничку?
– На хрена мне в больничку?
– Жить хочешь? Поехали. Если тебя срочно врачам не показать, - точно каюк тебе будет.
– Кому – мне? – возмутился Куканов, забыв, что три минуты назад говорил то же самое, - с чего это мне каюк? А, да… Но ведь ты сказал – не рак!
– Не рак, - подтвердил Бусыгин, дожидаясь ответа в телефоне, - Костя! Ты меня извини, если что, но давай срочно к Артему, надо больного одного полечиться отвезти.
– Кого? Меня? В больницу? На хрена? Я в нашу больницу не лягу. Лучше так подохнуть!
- Что значит, - на хрена? Тромб у тебя! Проскочит куда не надо – и привет!
– Не хочу никуда… Тут подохну…
Куканов лег на пол.
– Полегче вроде, – сказал он, - тут помирать буду.
– Ну вот… Хочешь, Артем, у тебя тут Куканов помрет? – спросил Бусыгин.
Вереницын помотал головой. Куканов в который уже раз сморщился и заплакал.
– Убийца я… убийца… За это мне все…
– Что ж его так трясет? – спросил Артем.
– Хорошо, если не падучая… А от тромба что-нибудь… Или от нервов…
Наконец пришел Кашин. Они с Бусыгиным подняли Куканова, который совсем обмяк, подхватили под руки и потащили в машину.
Артем помогал им спустить его с крыльца, а потом сел прямо там, где стоял – на последней ступеньке. Он чувствовал, что сил уже никаких не было, хотя он почти ничего не делал.
– На жизнь хотел посмотреть? – сказал он вслух, но самому себе.
– Да? На жизнь?
Он сидел, не шевелясь и ни о чем не думая. Вокруг него веселился, завершаясь, августовский день, ветер трепал белые от солнца верхушки яблонь и ворошил траву в волглых синеватых тенях под деревьями. Если бы не он, - было бы жарко. А от его дыхания всё вокруг наполнялось бодростью и хотело шевелиться, копошиться, искать и таскать еду, расти и трепетать под его потоками. Всё – жучки, червячки, птички, мышки и коза Бабы Маши. Всё - только не Артем. Он просто сидел и думал: «И это жизнь - и Куканов - жизнь. Все это очень странно и… оставьте меня в покое». Точнее, даже «думаньем» это нельзя было назвать. Слова приходили и уходили сами, без малейших усилий воли, - потому что их – усилий – и быть не могло.
По тропинке быстрым шагом возвращался Бусыгин. Он улыбался. Он подошел к Вереницыну и спросил:
– Что, заморили мы тебя, Артем?
– Заморили, - как эхо ответил парень, - ноль эмоций…
– Ладно, ты сиди… Ничего, если я заберу у тебя тот таз?
– Таз? Куда я тряпки кинул?
– Нет, который на задворках висит.
– Забирайте…
Бусыгин на несколько секунд скрылся за яблонями, потом вернулся с тазом и мимоходом сказал:
– Ну, мы в больницу, Артем.
– Я понял. До свидания.
– До свидания.
Вереницын посмотрел вслед бывшему следователю и подумал: «Зачем ему нужен таз? Он что, тоже сошел с ума? Хотя почему бы нет?.. Это совсем немудрено…»
В приемном покое в специальной комнатке за сложной стеклянной конструкцией сидела пожилая строгая дама в белом халате, смотрела телевизор, и, иногда отрываясь от него, принималась заполнять какой-то журнал. Тот факт, что в помещение зашли трое мужчин, один из которых хромал и шел, опираясь на плечи спутников, нисколько ее не заинтересовал.
– Давай-ка, Куканыч, посиди тут, - сгрузил пациента на стул Бусыгин.
Куканов покорно сел на скамейку, вытянул ногу и, пока Анатолий Михайлович собирался духом, чтобы заговорить с суровой медработницей, медленно произнес:
– Люди – как грибы.
Кашин с Бусыгиным переглянулись. А Витя развивал мысль:
– Бывают, знаешь, грузди, а бывают белые. Сырежки такие бывают и рыжики встречаются. А то, такие поганки бывают… бледные, мухоморы, б…
– Согласен, - сказал Бусыгин, - вы тут с Константин Иванычем все обсудите, а я пойду потолкую.