Чтение онлайн

— Как хорошо, что ты согласился. — Сбивчивое дыхание мешает ей говорить. — Я сразу знала, что все приведет тебя ко мне. И что ничего у вас с этой странной девчонкой не получится.

Тебе жалко Аню. Она не знает правды.

Ты сбрасываешь ее с себя, встаешь, надеваешь футболку. Аня лежит на кровати, сжимает в руках покрывало. Смотрит на тебя зло, непонимающе.

— Нет, Аня, я согласился только ради денег. — Ты говоришь спокойно. — И не за секс, а за рисование. Я не подстилка. В отличие от некоторых. Найди себе другого мальчика на побегушках — может, он будет аппетитнее.

Аня в слезах кидает в тебя подушку, вторую — одна попадает в цель, другая пролетает мимо, прямо на рабочий стол. Карандаши рассыпаются, катится золотое яблоко. Пока ты уходишь, Аня кричит тебе в спину:

— Придурок! Мразь! Так и сдохнешь в одиночестве. — В твою сторону летит плюшевый мишка, наверняка пахнущий другим парнем. Сколько их здесь побывало? — Я всем скажу, что ты меня изнасиловал! Подонок! Ты… Ты!..

— Ну-ну. — Ты отвечаешь ей из коридора. Застываешь у зеркала, чтобы всмотреться в отражение, поправить прическу. — Ну-ну.

С того дня твою голову одолевают только Суперледи и Мисс Великолепие, придуманные тобой же; тебе неинтересны девушки, потому что нет никого прекраснее тебя, никого невозможно полюбить так, никто не вызывает большего желания; порой, когда тебя накрывает прямо у зеркала, глядя в отражение — хотя раньше делал это в туалете, закрыв глаза, представляя девиц, похожих на героинь комиксов, — ты утоляешь природный голод и возвращаешься к рисованию. Мама все чаще повторяет тебе одно и то же, все чаще шушукается с родственниками по телефону и отпрашивается с работы, но ты заставляешь себя не замечать этого, ничего не говорить и не делать. Ты наполняешь мир героев и злодеев красками — готовы уже несколько страниц первого комикса, файл с лором стал намного больше.

Наконец придумываешь имя главному герою.

Ты называешь его сперва Петр, потом, на английский манер, — Питер. А как иначе? Питер насыщается цветом: кожа сперва покрыта золотыми родимыми пятнами, словно ожогами-благословениями; потом ты полностью закрашиваешь его золотым. Волосы — до ушей, желто-золотистые. И только глаза — не твои. Голубые. Морские.

Проходит июнь, июль. Эля перестает писать тебе — ты видишь в группе ее черно-белые рисунки с грустными песнями, она прикрепляет под посты «Радиохед» и «Немного нервно». Скоро ты сбежишь навсегда. Какой смысл отвечать? Но ты боишься — ты боишься, что перестанешь восхищаться золотым отражением и вновь влюбишься в волосы цвета морской волны, в голубые глаза. Денег все еще не хватает — билеты слишком дорогие, весельчак-огр говорит, что его девушка пока взяла перерыв, зато скоро выпустит первый диск, обязательно укажет тебя как иллюстратора и подарит экземпляр. Тогда ты понимаешь: все солнечные и лунные ветра, все духи и демоны, все звезды и денежные кашли задолжали тебе за недюжинное терпение, с них причитается последняя услуга.

Ранним утром, оставшись один дома — мама ушла на работу, — ты заходишь в старую бабушкину спальню, щупаешь штору и находишь вшитый карман; вспарываешь и достаешь сложенные пятитысячные купюры, о которых тебе бабушка порой шептала — тратить лишь по зову волшебных ветров, по правильному порядку планет и созвездий. И ты, не верящий ни в бога, ни в предсказания, ни в духов, ни в дьявола, чувствуешь, что время пришло — хотя даже мама ни разу не подходила к этой шторе, — и прячешь деньги в карман.

И тридцать первого августа, в последний день лета — плохо спишь накануне, слышишь бабушкин шепот в завывании магических ветров, денежный кашель из комнаты мамы, перешептывание фигурок-амулетов на коридорной полке, — намокнув под дождем, берешь стаканчик растворимого капучино с молоком, покупаешь новую сим-карту — старую выкидываешь в грязь, — садишься в автобус, доезжаешь до вокзала, занимаешь в поезде место, купленное на волшебные пятитысячные купюры — где же гром посреди ясного неба, проделки колдунов, дементоры за окном? — и, с портфелем, заполненным акварельными маркерами, карандашами, набросками, скетчбуками, стареньким ноутбуком, который год назад мама отдала полностью в твое пользование, и двумя детскими журналами про Человека-паука, ты покидаешь родной город под монотонные голоса из динамиков и храп соседа; всю дорогу, не в силах заняться чем-то дельным, слушаешь музыку — Васька-Кривой зарезал трех рыбаков отточенным обрезком штыря [9] — и вглядываешься в свое блеклое отражение на заляпанном окне. Даже так отражение светится.

Ты ждешь, что город встретит тебя великанами-небоскребами и неоновыми вывесками, что воплотит сочащиеся цветом кадры из «Призрака в доспехах», но вместо этого он распахивает перед тобой унылые объятия серых могильных многоэтажек, следит негасимыми глазами-фонарями и стеклянными окнами офисов, где даже глубокой ночью не тушат свет: ты идешь по темным улицам и чувствуешь, как этот гигант устал от чужаков, но он слишком древен, мудр и вежлив, чтобы выдворять их с порога, — он следит, наблюдает, а потом растасовывает судьбы. Одних принимает, других ломает, третьих выгоняет.

Еще дома ты нашел хостел — такой, что бабушкиных запасов после пары недель здесь еще останется на маленькие радости, — где-то на окраине города: тело его слишком огромно, центр подобен бурлящему котлу, ты боишься прыгнуть в него сразу и свариться, словно царь из старой сказки. Лишь завидев старое здание с неработающей неоновой вывеской, хочешь поставить ему рейтинг ноль — нет, даже минус один. Пока сонная менеджер заселяет тебя, сканирует паспорт, ты по привычке открываешь социальную сеть и видишь лавину сообщений от родственников — даже мама, никогда не пользовавшаяся своей страничкой, написала тебе. Что-то вновь пришло от Эли. Чувствуя, что пуповина разорвана не до конца, ты, как Эля когда-то, удаляешь свою страничку и заселяешься — комнатка похожа на гроб: кровать, столик и лампа; душ с туалетом общие на этаже. Ты читал, что для новой в жизни во многих культурах нужно переродиться, ритуал этот соблюдается из века в век, — и потому заводишь новую страничку под именем своего главного героя, под твоим именем.

Наутро идешь устраиваться на работу — все изучал заранее, по дороге, — и самолично отдаешь себя в лапы Монтекки и Капулетти мегаполиса, желтых и зеленых рюкзаков; тебе нужно, как герою «Звездных войн», выбрать сторону, но ты знаешь: ситхи, что джедаи, — часть одного целого, ведь свет обращается тьмой, а тьма светом; Джокер и Бэтмен — стороны одной монеты, что на удачу подбрасывает Харви Дент. Тебя забавляет эта вереница образов в голове.

Ты ждешь своей очереди в толпе таких же ожидающих. Вскоре попадаешь на собеседование. Тебе задают дурацкие вопросы, но ты даешь нормальные ответы, и женщина, говорящая с тобой, кивает — то ли слушает, то ли просто пожирает взглядом, изучает, как музейный экспонат; тебе нравится это ощущение. Тебя просят дождаться результатов — перезвонят по телефону, — и ты идешь гулять, спускаешься под землю, теряешься в переплетенных кишках города, но все же доезжаешь до нужной станции метро, выходишь недалеко от небоскребов, которые так манили тебя, и шагаешь, сверяясь с навигатором: мимо ресторанчиков мировой кухни — от сербской до мексиканской, — модных бутиков и продуктовых магазинчиков 24/7, салонов тайского массажа и расклеенных на столбах объявлений о компьютерных мастерах и травле насекомых, древних исполинов-высоток прошлого века и только-только обрастающих плотью многоэтажек. И город этот — ты слышишь — плачет по минувшему, настоящему и особенно — по грядущему.

Тебе звонят ровно в тот момент, когда ты останавливаешься у вывески с карикатурным изображением какого-то «тайского мудреца» и номером телефона для записи — и почему суеверия находят тебя даже здесь? Не тот ли это мудрец, о котором всю жизнь рассказывала мама? Что, если, как монах из минувших эпох, он странствует по миру и дарит ложные чудеса — или чудеса настоящие, в которые ты не веришь, но скоро заставишь себя поверить, — чтобы скрасить и продлить чужие жизни?

Голос в телефоне куда реальнее. Тебе говорят: поздравляем, вы приняты, завтра ждем вас, чтобы подписать все бумаги. Приходите на инструктаж.

Полночи — как и многие ночи после этого дня — ты рисуешь, скрючившись над маленьким столиком комнаты-гроба, ищешь новые конкурсы и рассматриваешь странички с графическими планшетами; мечтаешь — когда-нибудь сможешь купить самый дорогой. Перед сном привычно скроллишь новостную ленту — вдруг все наладилось, вдруг твои герои и злодеи послужат другим целям, перестанут быть антидепрессантами и успокоительными без назначения врача? — и долго не можешь уснуть после. Закрываешь уши то руками, то подушкой: мир кричит, здесь, в мегаполисе, его голос гортаннее, громче, и быстро-быстро бьется его больное сердце; тебя преследуют призраки погибших шахтеров, дым сгоревших лесов, ржавеющие в снегах обломки самолетов, столбики избирательских голосов, взгляд каменных святых и горгулий, погибших во всеочищающем пламени. Утром, разбитый, умывшись холодной водой — сегодня обошлось без очереди в общую ванную, — ты приходишь по назначенному адресу, подписываешь бумаги, особо не вычитываясь — пусть даже за тобой по пятам последует черный пудель, выбора нет, — и получаешь ядрено-фиолетовую форму и такой же рюкзак. Вас выстраивают в ряд — всего семеро человек, кто-то загорелый, кто-то бледный, у кого-то глаза шире, у кого-то уже, один из вас в очках, второй — тучный с мутный взглядом, — и говорят ждать, стоя так, в строю. Тебе хочется смеяться от абсурдности происходящего — кажется, видел что-то похожее в одном кино, — но ты сдерживаешь себя, в отличие от одного худого парнишки. И когда дверь с грохотом распахивается, этот заливающийся смехом парень первым получает кулаком в живот от вошедшего мужчины в рубашке и строгих брюках.