Чтение онлайн

Генри подхватил вполголоса. Вал не остановилась.

Вивьен ждала его внизу. Увидев понурое лицо, спросила: «Что случилось?» Он рассказал. Вивьен обняла его в ответ и шепнула:

— Такое бывает с людьми, Генри, есть такие болезни. У моего дяди так было. Я была маленькой, но помню — он не узнавал меня. Не трагедия. Но было жутко. Поехали домой. Я заказала такси.

Всю ночь Генри мучил интернет, вбивал в поисковые системы страшные слова, читал о потере памяти: казалось, узнал все о произошедшем с Вал, о деменциях и амнезиях; кричащие комментарии, ссылки, ссылки на ссылки и перекрестные ссылки по кроличьим норам привели его к статьям о забытом колдовстве, о хитром боге-пауке, о его эманациях — уставший Генри потирал глаза и не понимал, какому из бесконечных сайтов верить, но убежден был в одном: даже если его Вал не околдовали, то ее старческий мозг начал разваливаться, и он, Генри, ничего не сможет с этим сделать. Если исчезнут последние крупицы памяти о нем, исчезнет ли он сам? Эти мысли заползали в голову через слезящиеся глаза уже на грани сна, и свет планшета казался чем-то потусторонним, а зов Вивьен «Иди спать» будто звучал с другого берега подземной реки мертвых. Чтобы избавиться от образов и стрекочущих мыслей, Генри умылся холодной водой. Вгляделся в отражение — да, с ним что-то не так, он слишком молод, годы уже должны были взять свое, щеки, морщины, синяки под глазами, родинки, сосуды, но нет, лицо мраморного юноши; другой заложил бы душу за такое, а Генри мечтает избавиться. Какому ангелу тогда молиться? Вернулся в постель. Вивьен уже спала. Сам закрыл глаза, едва увидел проблески снов — испугался, что они будут беспокойными, — и то ли провалился в них, то ли не успел: вскочил, услышав, как дребезжит телефон. Через окно уже пробивались первые солнечные лучи — летние, ободряющие.

— Да что же тебе не спится, — ответил он в трубку, увидев, что звонит Оскар. — Мог бы мне хоть написать, если тебе приспичило что-то рассказать.

Ответил чужой голос. Опять. Время будто повернулось вспять — снова во всем виноваты проклятые куранты! — и на той стороне, из больничной палаты, заговорили: «Бла-бла-бла, нам очень жаль, бла-бла-бла, мы не понимаем, как такое произошло, бла-бла-бла, вы готовы будете приехать поговорить, бла-бла-бла, наши соболезнования».

Генри повесил трубку. Так и остался сидеть на кровати. Смотрел в окно, на солнечные лучи, на розовеющие вдали облака, на весь этот дивный мир, зачарованный дьяволом и проклятый Богом: может, потому молчат ангелы? Может, все, что он черпал в книгах давно умерших писателей, — брехня, иллюзия, от который они не смогли сбежать? Может, рассказы Вал — розовые очки, разбитые последним столетием? Генри слышал гул в ушах — били куранты, били куранты, били куранты, — но больше не ждал появления таинственных незнакомцев из-за углов. Каждому по вере его, значит, и ему, Генри, нужно получить по своей. Он накинул одну только рубашку — длинную, любил посвободнее — и тихо, чтобы не разбудить Вивьен — его ангела, его искупление, его порочно-непорочную деву, — вышел из квартиры.

Как двадцать лет назад, когда мир еще не оплакал гибель небоскребов-близнецов, не омыл их стеклянно-бетонные кости, когда не было даже намека на грядущую разрушительную битву Джокера и Бэтгерл за президентское кресло, когда социальные сети не успели сделать всякое мнение единственно верным, когда не вышли на поле брани новые волшебники — Джобс, Маск, Дуров, Безос и другие, — Генри поднялся на крышу, посмотрел в сторону Атлантики и готов был нырнуть вновь — в первый раз не хватило силы воли.

И Достоевский, Булгаков, Гоголь, Диккенс и Гюго кричали: ну-с, что же дальше?

Генри понял, что дальше, когда Вивьен — она даже не оделась, так и вышла в одном нижнем белье, — обняла его сзади. И шепнула — просыпающийся город и его треск, грохот, визг не смогли сожрать ее слова:

— Не пущу.

И теперь они стоят на крыше вместе, держатся за руки.

Вивьен, прикрыв глаза, вдруг по памяти цитирует прочитанные в их первые ночи строки Достоевского, а Генри повторяет за ней, но по-русски: и так, встречая новый день, какую-то непонятную, безумную и, быть может, дрянную новую жизнь, они стоят в абсолютном безвременье — смолкли куранты, других часов нет, — пока Генри не чувствует, как Вивьен дрожит. Они спускаются домой, вместе принимают ванну. Потом, протерев запотевшее зеркало ладонью, Генри всматривается в него, будто ожидая увидеть нечто стоящее за отражением, нечто дергающее за ниточки его существования. Каким может быть лик Господа нового времени? И, всегда спокойный, Генри не выдерживает — разбивает зеркало, обрекая себя на семь лет несчастья, хотя какая, думает он, разница: они и так уже начались.

Вивьен останавливает ему кровь, забинтовывает руку, шипит, а он просто гладит ее по голове. Не позавтракав — пьют только черный кофе, — они дожидаются такси и едут в больницу. Теперь они готовы выслушать. Им показывают тело Оскара под белой простыней — как и его родители, он улыбается, только все руки грубо изранены. Генри сразу же ведут на допрос, где двое полицейских — вылитые герои «Симпсонов», что не так с этой больницей, почему она оживляет все несуществующее?! — спрашивают о его отношениях с Оскаром, на что Генри только громко смеется, приводя полицейских в ступор; о работе, о состоянии в последние дни. Уточняют: знал ли мистер Оскар, что больше не сможет ходить?

— Когда я был у него в последний раз, — отвечает Генри, — нет. Но доктор обещал сказать. Вот, видимо, и сказал.

— Какой доктор? Имя, фамилия? — Полицейский готовится фиксировать что-то в старомодный блокнот на пружинке. Но фиксировать нечего. Генри только пожимает плечами.

— Он не представился. Могу только описать, если хотите. — Получив кивок, Генри продолжает: — Полноватый, темнокожий, иногда ходит в очках, иногда — без. Любит кофе и «Сникерс». А еще у него есть сын, читает комиксы.

— Кхм, — откашливается второй полицейский. — Простите, мистер Генри, но в этой больнице, как ни прискорбно, нет темнокожих докторов. Только медсестры.

Генри закрывает лицо руками. Хочется закричать: колдун, подлец, плут, это он во всем виноват, он! Но разве можно списать все беды на силы потусторонние? Генри успокаивает себя. Он живет не в мире Булгакова. В мире Кафки — возможно, в мире Рабле — непременно. Это просто ошибка. Они что-то упускают из виду.

А полицейские рассказывают, почему ему приходится тратить время на общение с ними: в палате Оскара нашли нож, но больным не приносят ножи, так откуда взялся этот? К тому же на нем остались только отпечатки мистера Оскара.

— Скажите. — Полицейский вдруг достает журналы и томик Достоевского. — Это вы привозили мистеру Оскару?

— Да, я. Он сам просил. Вы думаете, что классическая литература и голые женские задницы могут убить человека?

— Нет, что вы. Мы не думаем. Мы фиксируем.

И они отпускают его, извинившись за неудобство, а он задается вопросом: будут ли они действительно хоть капельку думать, или этим займутся другие, их начальники и коллеги, ожившие герои других мультфильмов и сериалов, быть может, даже самого «Робокопа»? Вдруг все это — какой-то заговор врагов Оскара, хотя он никогда не рассказывал о таких, да и кто из коллег захочет марать руки, избавляясь от конкурентов, когда в этом куда лучше помогают более качественная техника, более сочные модели, более хитроумные алгоритмы? Или быть может, кто-то из обиженных мужей девочек Оскара подстроил это? Нет, понял вдруг Генри, он брал только незамужних, у него ведь тоже была честь, совесть и развитый до предела инстинкт самосохранения.

Генри перестает распутывать нити. Пусть этим занимается кто-то другой. Он хочет лечь и упасть. Лучше всего — прямо в гроб к Оскару.

— Мистер Генри. — Его догоняет полицейский. — Мистер Генри, минуточку.

— Что-то случилось?

— Простите, мы забыли отдать вам вот это. — Он вручает Генри лист сложенной бумаги. — Осталось на прикроватной тумбочке.

— Вы хотя бы сделали скан?

— Мы не так тупы, как вам кажется. — Полицейский улыбается. Генри смеется.

Он садится туда, где, кажется, еще неделю назад сидел с доктором Ананси, разворачивает лист бумаги и читает кривые буквы — Оскар писал из рук вон плохо, а за последние годы, привыкнув к клавиатурам, стал еще хуже, — и читает послание, оставленное ему, Генри. Оскар пишет:

«Я ведь знаю, что ты будешь убиваться, но только попробуй, и мой безногий дух будет преследовать тебя вечно! Прости, дружище, но у тебя еще куча работы, к тому же тебе еще трахаться и трахаться, а мне даже это будет делать сложновато. Я не готов быть профессором X, да даже, черт возьми, профессором XXX. Этот паук Ананси мне все рассказал. Не, так не прокатит. Видимо, мне пора. Спасибо, что привез журнальчики, — я хотя бы успел перед смертью подрочить. Прихвачу их к Господу. Надеюсь — нет, точно знаю! — он оценит. А если ты вздумаешь убиваться, как после смерти твоего папки, — я воскресну, чтобы тебя прикончить. Слышишь?! Ты знаешь, что я словами на ветер не бросаюсь. P. S.: Твой папка оставил тебе список чтения, а я оставлю тебе свои двадцать пять заповедей жизни — послушай уже постепенно гниющего друга, лады? И помни: реальность — иллюзия, вселенная — голограмма, скупай золото и потаскушек, пока!»

А дальше в столбик идет список этих заповедей, и Генри, конечно, сразу узнает их, читает с улыбкой: как можно не догадаться, видя «Так что те, кто видит развратное в прекрасном, сами развратны и притом не прекрасны. Это большой недостаток» или же «Художник — это тот, кто создает красивые вещи». Генри прячет листок во внутренний карман и обещает себе никогда его не вынимать. Вдруг слышит знакомую песню, снова — частушки бабок-ежек: Вал где-то рядом, идет в его сторону, песенка становится громче. Генри хочет остаться. Попробовать еще раз. Вдруг узнает сегодня? Передумывает. Встает и побыстрее возвращается к Вивьен.