Чтение онлайн

Если прошлое решило умереть — так тому и быть.

Никто не ищет ни доктора, ни хозяина ножа — может, Оскар уговорил одну из медсестер принести, а она не смогла отказать и теперь ночами плачет в подушку, но держит язык за зубами? Дело закрыли. Самоубийство на нервной почве. Не справился с последствием болезни. И Генри корит себя — он ведь с самого начала знал, что Оскар не смирится. Завещание он, предприимчивый и предусмотрительный, давно подготовил: что-то достается Генри — детские настолки, неиспользованные презервативы и винил, — что-то — Вивьен, а все остальное расходится между его лучшими моделями. Бизнес же уходит троюродному братцу из Чикаго, который, откуда-то узнав номер Генри, звонит ему пьяный, в слезах и тараторит: «Я в стельку, скажу честно, но Оскар, я же помню, как гостил у его родителей раз в год и покупал ему всякие журналы, он тогда такой мелкий был и все твердил, как всем еще покажет, Оскар, Оскар, Оскар, боже, в какое же я дерьмо…»

На похороны Оскар просит позвать только свою команду. Запрещает — в завещании это дважды подчеркнуто — Генри и Вивьен появляться там. Его не должны видеть в таком состоянии. Остальных же просит как следует накрасить губы и расцеловать гроб перед захоронением. Чтобы даже на том свете он чувствовал их любовь и благодарность. Генри хочет поехать. Вивьен отговаривает.

Впервые за долгое время Генри, с подсказки Вивьен, берет отпуск: ему соболезнуют и с радостью его отпускают, говорят, что необходимо набраться сил, это важно и для его здоровья, и для новых проектов, тем более, все проекты, к которым он приложил, надо понимать, волшебную руку, цветут буйным цветом. Старый сценарист и молодой художник, вечером выпивая с ним — не чокаясь, за Оскара, — случайно предлагают Генри маршрут: съездить на родину, к судьбоносным курантам. Рекомендуют знакомого, который поможет с визой.

Уже в самолете Генри чувствует, как натягивается длинная нить — явно не пуповина, ее оборвал еще отец, видимо, это цепь, держащая его на привязи у ног мира поп-культуры, не отпускающего своих детей так же, как не отпускал, напевая «You’ll be back» [13] , Георг III на бродвейской сцене. У Генри скручивает живот. Даже объятия Вивьен не помогают. Он бесконечно просит воды и смотрит в иллюминатор. Может, сейчас самое время услышать ангелов и упасть?

Москва встречает его теплым сентябрем. Они с Вивьен заселяются в отель на один из верхних этажей. Первое время — слишком уставшие, чтобы бродить по улицам и заходить в храмы, ловить гулкое эхо коронаций и споров трех братьев с отцом, — отключают свои души, оставляя одну лишь оболочку, и наслаждаются телами друг друга, заказывают еду прямиком в номер. Так проходит три дня — Генри специально взял отпуск на три дня и три недели, показалось забавным, — и они наконец идут гулять по новым и старым районам, ожидая встретить то скупых рыцарей, то юных щеголей, то ряженых Сталиных, то обросших помещиков; заранее знают, что встретят точно таких же людей — кто целуется на скамеечке, кто идет с замученным видом, кто написывает что-то в телефоне, притоптывая под мелодии уличных музыкантов. Генри всегда оставляет им денег и даже спиной чувствует, как они радуются долларовым купюрам. Генри с Вивьен ходят в православные храмы, зажигают свечи и вслушиваются в шепот прихожан; бродят по книжным, скупая подарочные издания русской классики в оригинале; стоят под курантами, ожидая их роковых ударов — звук металлический, грозный, предвещающий беду, хотя кажется, что все беды уже случились.

На неделю они уезжают в Питер: щупают историю подошвами, плавают по каналам и Неве. Ночью ни разу не занимаются сексом — Генри говорит, что в этом городе можно только молиться. Заповеди Оскара греют ему грудь и постепенно касаются сердца, и вскоре, с каждым днем поездки, Генри понимает: не так свята его родина, как ему казалось; может, и хорошо, что молчат ангелы, — может, Оскар был лучшим его ангелом и учителем жизни, софист-Оскар, умеющий перевернуть все с ног на голову? Иногда он снится Генри и сыплет бессмысленными афоризмами.

Последнюю неделю Генри и Вивьен опять проводят в Москве: снимают шикарные апартаменты на верхнем этаже модного жилого комплекса, новой высоте высоты. Иногда Вивьен шепчет Генри на ухо: «Посмотри, как на нас оборачиваются и засматриваются! Либо потому, что оба мы — полные уроды и чужаки в стороне чужой, либо потому, что оба — обворожительны». Он целует ее, отвечая: какая разница? В апартаментах Генри спрашивает, собирается ли она продолжить карьеру, и она отвечает уверенно, как всегда, ведь она — королева бала, перед которой все — в первую очередь он — в восхищении: собирается, притом обе. Дело Оскара живо, его братец уже написал ей, а в банке стало попроще, поменялось начальство — там, глядишь, она наконец и пробьется на бродвейскую сцену и запоет. Слушая, как она мурлычет какую-то незнакомую арию, Генри вздыхает с облегчением. Другой Вивьен ему не надо. Два павших ангела, укутавших друг друга растрепанными крыльями, нежатся на высоте высоты.

Остается три дня отпуска. Впервые за все время спит Генри плохо, ему снятся огромные — с луну — куранты с костями-стрелками; кажется, он видит над ними Господа — то в монаршей короне, то в кепке, то с усами, то с лысиной, — бросающего громадными руками — каждая размером с континент — на землю незначительные знамения, бесчисленные знаки, которые необходимо разгадать, уподобившись не то Марселю, не то Лужину, и все эти знаки падают на Генри; он слышит вой солнечного и лунного ветров, хрип денежного кашля и недовольное цоканье старого тайского мудреца. Почему все это знакомо? Что это значит? Что происходит?

Просыпается он весь потный. Дышит тяжело. Вивьен гладит его по волосам, утешает, начинает — как всегда, когда ему дурно, — читать наизусть Достоевского, выучила ради него, и целовать в шею; иногда, бывает, поцелуи ее спускаются ниже, но не сегодня. До самого утра Генри ворочается. Мир кричит от боли так громко, как никогда, не затихает и весь следующий день, пока они гуляют и обедают, пьют шампанское. Что случилось? Генри проверяет новости. Ничего необычного. Приевшаяся безумная действительность. Тогда почему?

Может, пора возвращаться домой? Может, его отравляет сам воздух — лекарство стало ядом, ведь русский дух Русью пахнет?

Вечером они с Вивьен остаются в номере, решают посмотреть кино. Хотят есть, заказывают еду — гуляя эти три недели, всегда улыбались носящимся туда-сюда зеленым и желтым человечкам. Им хочется дрянного кино, они качают «Без лица» с Николасом Кейджем; не с первого раза слышат, как в дверь звонят. Наконец Генри встает, ставит фильм на паузу, накидывает халат. Кружится голова, в глазах на миг темнеет, Генри чуть не врезается в стену. Вивьен тоже поднимается, накидывает халат, аккуратно следует за ним; шутит — интересно, какого цвета человечек приехал к ним?

Генри открывает дверь.

Смотрит на себя. На свое отражение.

Мир замирает.

Только — бом, бом, бом! — бьют фантомные куранты.

Ты бежишь прочь из детской больницы, пока телефон разрывается от звонков и сообщений, но ты не достаешь его из кармана: знаешь, о чем верещат все вокруг, ведь о том же написали что в «Твиттере», что в «Телеграме» — необоснованные обвинения, разрушенная карьера, Генри грозит тюрьма, нужно ему помочь, нет, слишком поздно; теперь только вытаскивать его из болота, где утонет даже волшебный Экскалибур, и не найдется озерных дев, чтобы вытянуть его, чтобы отобрать его честь и достоинство из обезумевших рук всего мира, и эти реки все текут в никуда, текут, никуда не впадая [14] .

Ты не берешь трубку, не отвечаешь на сообщения, потому что ловишь такси — плевать, что выглядит этот побитый жизнью водитель подозрительно, — и несешься мимо билбордов и неоновых огней, мечтал о них всю жизнь, а теперь они кричат тебе вслед: купи-купи-купи, узнай-узнай-узнай свою судьбу, у нас много пророков и мудрецов, на любой вкус и цвет — тайские колдуны, бурятские шаманы, русские чернокнижники, американские мастера вуду, китайские философы, немецкие маги; скорей-скорей-скорей, поспеши, и мы решим все твои проблемы, верни себя в мир суеверий, поверь вновь, второй раз в жизни, — мы по тебе скучали!