Чтение онлайн

Сперва Генри казалось, что он просто плохо работает с бумагой, — купил себе новенький айпад и стилус, попробовал рисовать там, играть с контурами и цветом, все тщетно. Графический планшет купить так и не решился. Потом подумал, что проблема таится глубже, носит, возможно, мистический характер. Вдруг все потому, что с детства он больше не видел снов о дивном саде? Он, творец, изгнанный из собственной мастерской, отрешенный от гончарного круга, не мог прогреметь голосом старше звезд и древнее галактик: «И это хорошо»? Сухонькая старушка, его аналитический психолог, только смеялась от таких догадок. Просила его вспомнить, что хотелось рисовать в детстве, и он вспоминал: черных волшебников в ужасных крепостях, ангелов-спасителей в форме стимпанк-летчиков, дышащих огнем драконов, а еще — колдовских героев и злодеев, которые, быть может, придумают заклятье, способное спасти мир небоскребов, притупить мировую агонию: чьи глаза и лапки нужно бросить в котел? Она кивала, но однозначного ответа не давала. Говорила — ей надо подумать. Возможно, воды подсознания — она всегда говорила о воде — здесь слишком мутны и глубоки; ни к чему беспокоить чертей. Генри и не собирался говорить с чертями. Ждал слов и подсказок молчавших, как всегда, ангелов.

Ждал, даже когда полубольной холодным августовским утром стоял, опустив голову, на похоронах родителей Оскара. Они не завещали свой прах голодному Гудзону.

Оскар позвонил ночью. С первого раза Генри не взял трубку, решил спать во что бы то ни стало, пусть хоть пришельцы вновь атаковали Манхэттен, хоть небеса разверзлись, хоть сгорели все комиксы и книги мира. Звонок повторился. Генри лениво приоткрыл глаза, постарался не беспокоить Вивьен — но она уже проснулась, сонно потягивалась, — взял трубку и ответил на звонок, лишь бы смартфон перестал дребезжать. Поднес его к уху, только когда босиком дошел до кухни и включил свет.

— Черт тебя дери, Генри! — раздался крик пьяного Оскара. — Трындец. Это полный трындец.

Больше Генри ничего не потребовалось слышать: понял по тону, по произнесенным — точнее, повторенным, как много лет назад, когда над Нью-Йорком сомкнулись стрелки фантомных курантов, — словам. Генри только спросил: «Когда?» Одного слова хватило, чтобы узнать все. И день спустя Генри, стараясь не выдать простуду, хлопал Оскара по плечу, смотрел в бледные — но улыбающиеся — лица двоих в одном гробу; они так и умерли, шепотом пояснил Оскар, пока другие скорбящие — за масками их горечи Генри чувствовал гоголевские ухмылки, готовность в любой момент сменить траур на фрак земляничного цвета, вскочить на гроб и заорать: «Этакой свинье лезет всегда в рот счастье!» — плакали над покойниками; или истерически, до слез, смеялись? Родители умерли, продолжил Оскар, как герои их любимых картин эпохи Возрождения: ночью, от остановки сердца, а наутро лежали так красиво, словно просто шагнули в иной пласт бытия — и стали частью искусства. Оба улыбались. Так и завещали похоронить их — в одном гробу, скромно, как подобает по их вере; только зачем-то, сквозь зубы процедил Оскар, просили позвать всех этих воркующих, ревущих, толстых и тонких, бессмысленных недолюдей.

— Страдания не вызывают у меня сочувствия. Слишком отталкивающи, слишком ужасны, слишком удручающи, — бурчал Оскар, подбирая слова. — Была бы моя воля, разогнал бы всех к чертям. Мои модели и фотографы и то справляются лучше! Боже, даже ты справляешься лучше — даже со своими бацильными покашливаниями выглядишь на удивление свежо!

Когда все закончилось — никаких поминок по старым традициями родины Генри, Оскар разогнал всех очень вежливо, как умел, с интонациями настоящего бизнесмена, — он уговорил Генри с Вивьен поехать в бар, где, вопреки моде, не гремела музыка, не сверкали разноцветные огни, не знакомились с одинокими стариками молодые девушки, а одинокие старики не творили бесчинств с молодыми девушками прямо в туалетах. Там они просидели до глубокой ночи. После каждого бокала Оскар становился все говорливее и говорливее: вспоминал детские истории, хлопал Генри по плечу — будто ему в тот день нужна была поддержка — и грозил пальцем Вивьен, после чего смеялся, просил еще стаканчик, пока Генри с Вивьен отвечали «нет» на предложения бармена повторить. Уже изрядно захмелели, непонятно от чего. Генри рисовал на салфетках, не задумываясь — как его учила старушка-психолог, — и видел в вырисовывающейся краказябре то лица бесконечно добрых и очаровательно-лицемерных родителей Оскара — он сам был таким, — то старую Вал и отца, отчего-то улыбающихся. Может, оба наконец встретились с родителями Оскара?

Уйти Оскара уговорили только к пяти утра. Генри дал свой номер таксисту и вручил двадцатидолларовую купюру, чтобы тот позвонил, как только довезет Оскара домой. Через полчаса он исполнил обещание.

Работы становилось только больше, и Генри с радостью нырял в нее, а вечерами, выплывая из этого не столь тихого омута с чертями, ангелами-утопленниками и апостолами, так и не научившимися ходить по воде, — а еще героями, злодеями, чудовищами, животными и людьми-статистами, — пытался рисовать, но тщетно. Бесполезны были и обучающие ролики, и набор книг по рисованию для чайников, и консультации с коллегами — он пытался описать им свои детские идеи, и его хвалили, присвистывали: «Вау, как это здорово, ударь меня, если я случайно у тебя подтырю», — но научить стройным линиям так и не могли. Тогда Генри, в ожидании Вивьен, включал виниловый проигрыватель и делал как учила старушка-психолог: позволял руке жить своей жизнью — брал карандаш, водил по листу бумаги, напевая AC/DC, а после всматривался в получившееся недоизображение и думал, на что оно похоже; не гадал на судьбу, просто пытался додумать образ. Оживить умозрительного монстра. Но судьба впиталась в бумагу. Генри казалось, что у него получаются силуэты чьих-то рук, автомобилей, кусков металла.

Каждый вечер он звонил Оскару, иногда вместе с Вивьен, не столько чтобы поддержать его — тот с головой ринулся в работу, стал снимать больше роликов, сильнее прикипел к женской ласке, — сколько чтобы проверить, не случилось ли чего, не наделал ли он глупостей. И каждый вечер по видеосвязи отвечал все тот же Оскар: натужно улыбавшийся, отпускавший пошлые шутки, поддевавший всех и вся. Зато трезвый, пусть и невыспавшийся. Синяки под глазами — пара лун.

Одним вечером телефон зазвонил сам собой. Генри отвлекся от планшета — только-только собрался порисовать — и взял трубку. Ожидал услышать голос Оскара — выскочил его контакт с общей фотографией из какого-то бара, где они корчили рожи, как два черта, снявших фраки и отдыхающих после ночных визитов к нигилистам, — но услышал чужой. Ровный, спокойный, холодный. На миг подумал: так, наверное, говорят ангелы. И они заговорили. Точнее, он, голос из трубки, сказал, что Оскар в больнице, в тяжелом состоянии, что он может не пережить эту ночь и, прежде чем попасть в реанимацию, попросил набрать Генри, как единственного родственника. Роковые куранты далекого Кремля загремели вновь: бом, бом, и вот Генри уже сидел в такси, судорожно писал Вивьен, которая, вопреки обыкновению, все не читала и не читала его сообщений.

В больнице — стеклянные двери показались распахнутыми вратами ада, но Генри гнал от себя этот образ, сейчас не хотел видеть ни ангелов, ни чертей, только людей, живых людей, — ему все рассказали. И он увидел — будто это был один из дурацких комиксов или фильмов Marvel, — как Оскар, трезвый — хотелось верить — и уставший едет ночью домой; после бурного рабочего дня, с переговорами, съемками, стонами и вновь переговорами он наконец позволяет себе замкнуться, спрятаться за стенами собственных мыслей, и тут почему-то не справляется с управлением — о чем подумал он, что привиделось ему? — и врезается в столб рекламного щитка, и в него врезается вторая машина, водитель которой по счастливой случайности отделывается легким испугом, ушибами и сломанной рукой. А Оскар лежит там, на границе между жизнью и смертью, и не может решить, где жизнь будет лучшее и роскошнее: на земле или на небесах. А ведь он далеко не Доктор Стрейндж, не верит в колдовство, да и никакое колдовство ему не поможет — никто не спасет его руки, не научит отделять душу от тела, и, даже если жизнь станет цветным комиксом, Оскар научится настоящей магии и угодит в монастырь колдунов, очень скоро он предложит каждому тамошнему монаху по женщине, откажется спасать мир и превратится в отца-Карамазова, пожившего в мирах Уайльда, — начнет говорить афоризмами, думать о любви и развратничать: монашеское пиво, монашеские крендели, монашеское волшебство, монашеское видео.

Генри остался в больнице до утра. Его разбудил пузатый темнокожий доктор, вручил стакан кофе из автомата — держал два таких — и сказал, что Оскар жив, — почему тогда куранты не затихают?! Что творится в мире, чья в эти минуты льется кровь, чья трясется и горит земля?! — но останется в реанимации еще на несколько дней, и если он, Генри, желает, то может на пять минут зайти к Оскару, но пусть сперва допьет кофе и приведет себя в божеский вид. Жизнь — жизни, смерть — смерти.

— Он сказал нам, что вы его родственник, — напомнил доктор. Не пил свой кофе, просто грел руки.

— Да нет, конечно, — ответил Генри, пока надевал халат. — Он просто обожает элегантно врать. Хотя в этот раз, наверное, вышло не так элегантно.

— Поверьте, — улыбнулся доктор. — Учитывая обстоятельства, это было чересчур элегантно.

Генри старался не обращать внимания на трубки, приборы, койки и других больных; заставлял себя пропускать мимо ушей кашель и пиликанье приборов. Смотрел на Оскара, переводил взгляд на зеленоватую — криптонитовую, подумалось, отпугивающую всяких героев — волну пульса. Оскар то ли спал, то ли лежал без сознания. Генри чуть наклонился к нему — стульев в реанимации, конечно, не было, — постарался услышать дыхание, будто оно могло дать ответы, будто Генри оказался в великом романе, где каждая деталь имеет значение, наделена потаенным смыслом, может рассказать о прошлом и будущем героя. Оскар резко открыл глаза — так, что Генри отшатнулся, — и попытался рассмеяться, но только закашлялся.

— Бог ты мой, лорд Генри, и вам кто-то нарисовал волшебный портрет?! Не склоняйся надо мной так близко, мне страшно от твоей свежести и молодости. Ты как встретил Вивьен, так сразу…

Оскар закашлялся, а Генри вспомнил: надо же, перестал обращать внимание на собственное лицо и отражение; и вправду же — время словно застыло, постарались насмешники-ангелы, а Оскар почему-то лежит здесь, хорошо живой, но уж явно повзрослевший — можно ли передать волшебный дар ему?

— Правда? Я даже и не замечал. — Генри улыбнулся.

— Ну врет как дышит, а! Попробуй пощелкать себя годика два-три, селфи поделать — вот потом сравнишь. А вообще, тебе бы сейчас трахаться с Вивьен, а не со мной тут сюсюкаться, — прохрипел Оскар. Голос слабый, дыхание тяжелое. Плохой знак. Или не знак вовсе? — Вали давай. Я тут как-нибудь справлюсь. Продам душу дьяволу на крайний случай. Я ж лютеранин, в конце концов!

— Не буди лихо, — прошептал Генри. — И молчи. Мне сказали, что ты выкарабкаешься.

— Врешь. — Оскар запрокинул голову. Смотрел в потолок. — Нихрена такого они тебе не могли сказать. Они такого никогда не говорят. И вообще, меня, похоже, лечит старик Ананси. Я в полном дерьме.