Чтение онлайн

Генри поморщился. Посмотрел на Вивьен — она еле заметно кивнула. И Генри увел разговор в другую сторону, сказал, что все девочки Оскара за него очень беспокоились — Оскар перебил, крикнув: «Я знаю!», показал телефон с перепиской, где все слали ему сердечки и норовили приехать, а он отговаривал их. Генри заговорил про работу, про новую хитовую серию комиксов — Оскар сказал, что почитает, как выпишут, — а Вивьен, перехватив инициативу, как делала всегда, рассказала про ляпы нового начальника их банка, и говорила до тех пор, пока Оскар не попросил помолчать. Сказал, что от ее болтовни у него трещит голова, а главного он так и не услышал — как их потрахушки и что у Генри с рисованием? Ответом на первый вопрос стал спонтанный поцелуй Вивьен и Генри — Оскар кивнул, принимая такой вариант, — а на второй Генри пробубнил только: «Да ничего особенного».

— Ой и зря ты за это взялся, — вздохнул Оскар. Нравоучительно поднял палец. — Ты ведь себя доведешь. Ну ничего, вот выпишут меня, пусть даже через месяцок, наведу порядок в твоей жизни, а потом в своей заодно…

Генри вздрогнул. Опустил взгляд.

— Ну-ну, они ведь запросто могут выписать тебя в санаторий на месяцок-другой, — хихикнула Вивьен, нарушая тишину. — Поживешь, остепенишься.

— Ни за что! Лучше прикончите меня вот этой самой подушкой. — Он схватил подушку и положил на лицо, будто пытался придушить себя. Продолжил говорить, не меняя позы: — Хотя нет, сначала дайте все дочитать. А потом уж…

Они поговорили еще о том о сем, попрощались — Оскар сам начал выгонять их, требуя, чтобы на него не тратили слишком много времени, — и вышли. В коридоре ждал доктор Ананси — Генри уже не мог называть его иначе. Он сидел со стаканчиком пластикового кофе в руках. Обратив внимание на то, что Генри смотрит на его руки, улыбнулся.

— Я подумал, вам сегодня кофе не понадобится. Ваш друг в ударе. — Доктор поднял глаза на Вивьен. — И вам здравствуйте.

— Я вас, пожалуй, оставлю. — Она кивнула в ответ. — Чтобы не заскучать. Генри, я буду внизу.

— У вас смышленая жена! Сразу обо всем догадывается. Жена ведь? Простите, у меня язык без костей, сами уже поняли. — Доктор Ананси встал. Достал из кармана халата «Сникерс», пошуршал упаковкой, откусил кусочек. — И снова простите. Вы же помните, сахар!

— Почему вы ему ничего до сих пор не сказали? — Генри вновь зашагал за доктором. Мелькнула мысль: сейчас попадет в самый центр паутины.

— К чему спешить? Сами видели, в каком он отличном расположении духа. Чудеса случаются. — Они дошли до кабинета, доктор Ананси доел батончик. Смял фантик. Выкинул пустой пластиковый стаканчик. — Чудеса случаются. Кажется, наши с вами боги в это верят.

Он пригласил Генри в кабинет. На столе ждала стопка из трех комиксов. Ничего необычного, никаких ритуальных фигурок, даже таинственных масок старушки-психолога, — только кипы бумаг, белые стены, шкафы, компьютер. Генри взял подготовленный заранее черный маркер и сел подписывать комиксы. И зачем только согласился? Он ведь пустое место для этих историй: не придумывал сюжетных ходов, не отрисовывал страницы, не редактировал, не утверждал обложку, даже не верстал. Какое изощренное издевательство от паука Ананси и его паучишки!

— Знаете, чисто с врачебной точки зрения я обязан отчитать вас за то, что вы принесли ему такую тяжелую книгу. — Доктор сел за стол. — Чисто с эстетической — только похвалить.

— Я вас попрошу об одном. — Генри подписал последний комикс. Поднял голову. Доктор Ананси вновь надел старомодные очки. На этот раз постарел в них. — Скажите ему обо всем сегодня же. Вы сами говорили, что вам придется. Просто сделайте это сейчас.

— Как вам будет угодно. — Доктор застучал костяшками пальцев по столу. — Если все пойдет хорошо, мы выпишем его через неделю-полторы. Но, сами понимаете, жизнь у него наступит другая. Я скажу ему сегодня, хорошо. Может, журналы, которые вы принесли, приободрят его. — Доктор Ананси широко улыбнулся.

— Откуда вы?.. — Генри постарался не выдавать удивления. Спросил сухо, буднично.

— Ловкость рук, — рассмеялся доктор. Снял очки. — Он уже всем об этом успел уши прожужжать. Мне жаловались медсестры!

Они попрощались. Снова потная и шершавая рука, хитрый прощальный взгляд. Генри надеялся, что доктор исполнит обещание, а пока шел по больничным коридорам — нужно было спуститься на первый этаж, — думал о будущем Оскара, о том, как ему помочь, не угробив собственную жизнь; вспоминал его же слова: «Эгоизм — наше лекарство, главное — не переборщить, а то доза окажется смертельной. Еще и других в могилу сведешь!» А что бы сказали родители Оскара, будь они живы?

Но тут Генри остановился. Сперва не понял почему. Вгляделся в идущую навстречу медсестру в форме — Оскар оказался прав, все они тут были старые, пухлые, зато добродушные, похожие на Мамушку, — и чуть не задохнулся. Дыхание перехватило. Закашлялся. Не мог поверить. К нему шла Вал, его старая Вал — скрюченная, шаркающая, насвистывающая под нос — он узнал мелодию сразу, как услышал! — частушки бабок-ежек.

— Вал! — крикнул Генри. Она словно не услышала, тогда он позвал ее полным именем. — Василиса!

Она остановилась. Генри подбежал. Она смотрела на него молча, изучающим взглядом, глаза какие-то бледные, посеревшие — сейчас, думал Генри, она играет, как Оскар, вот-вот узнает его, рассмеется, закричит, скажет что-нибудь по-русски.

— Мы знакомы, молодой человек? — спросила она по-английски, таким знакомым голосом.

— Вал, я настолько изменился? — Генри ответил по-русски. — Неужели меня не узнать? Вы ведь Василиса, да? Если я перепутал…

— Нет-нет, все верно, молодой человек, ох, храни вас Господь, сейчас днем с огнем не встретишь тех, кто так хорошо говорит по-русски! Особенно у нас в богадельне! — Она оживилась, услышав родную речь. — Но я правда вас не узнаю. Должна ли?

— Не знаю, Вал, — поник Генри. Может, он правда остался вечно молодым — а она ждет тень усталости на его лице, морщины? — Наверное. Хотя у тебя было так много деток…

— Ой, своих у меня никогда не было! Мамочка говорила, что это, мол, родовое проклятье, и я все молилась Господу, чтобы он снял его с меня: до сих пор молюсь, хотя куда там уже, поздно, кончился порох в пороховницах. — Генри улыбнулся в ответ. Она рассказывала ему об этом в тех же словах. Сейчас она узнает его и… — А вот чужие да, были. Я сидела с чужими детками: мы читали сказки, учились говорить, считать, смотрели мультики. Я каждого помню в лицо, молодой человек! Как не помнить: они же многие стали великими, кто юристами, кто артистами, кто банкирами, и мне хочется верить, хотя так грешно, что моя заслуга в этом есть…

— Помните каждого в лицо? — У Генри подкосились ноги.

Почему она не помнит его? Что это за заколдованное чародеем Ананси место, где бессильна даже память, где Вал — или не она, ее злое отражение, а саму ее заперли, похитили, держат в плену в избушке на курьих ножках? — не признает его, говоря при этом, что признает любого.

— Ну я ведь не выжила из ума! И вас бы вспомнила, молодой человек. Но не помню. Спасибо, что пообщались со мной, но мне надо бежать. Стара я уже, чтобы сидеть с детками. А вот больные ждут. — И она, улыбнувшись ему, зашаркала дальше, снова запела.