Чтение онлайн

Амина отвела взгляд, окинув взором унылый пейзаж. Ветер трепал ее волосы. Она думала об отце. О его вере в справедливость, которой так cynically воспользовались. Она думала о Мадине, которая спала сейчас в теплом, безопасном доме, построенном на деньгах с этой самой земли.

— Тот, кто натравил моего отца… они все еще где-то есть?

— Некоторые — да. С некоторыми я рассчитался. Другие… ждут своего часа. Круг еще не замкнут, Амина. Война не закончилась. Она просто перешла в другую фазу. И вы с Мадиной теперь в эпицентре. Не как жертвы. Как… часть армии. Моей армии. Нравится тебе это или нет.

Он снова стал стратегом. Но на этот раз он честно показывал ей карту поля боя.

— И что мы будем делать?

— Мы будем строить этот терминал. Мы будем крепчать. И мы будем ждать. А ты… — он вдруг коснулся ее плеча. Жест был не грубым, а каким-то отчаянным. — Ты должна выбрать. Или ты продолжаешь быть моим пленником в душе, и тогда мы будем просто сосуществовать, пока Мадина не вырастет. Или… или ты становишься моим союзником. По-настоящему. Со всеми вытекающими рисками и… последствиями.

Союзником. Не женой, не любовницей. Союзником в его бесконечной, мрачной войне. Амина смотрела в его глаза и видела там не только силу и решимость. Она видела одиночество, которое было глубже любого ее собственного. И безумную, искалеченную надежду.

— Я не могу забыть, что ты сделал, — сказала она тихо.

— Я и не прошу. Я прошу понять, почему. И решить, что важнее — прошлое или то, что еще можно попытаться спасти. Для нее.

Он отпустил ее плечо и пошел обратно к машине, оставив ее одну посреди ветра и пустыря. Амина осталась стоять, чувствуя, как земля под ногами, эта проклятая, невинная земля, будто колеблется. Он не давил. Он предлагал выбор. Самый страшный из возможных. Простить — невозможно. Продолжать ненавидеть — разрушительно для всех. А стать союзником… это означало принять его мир, его правила, его демонов. И возможно, обрести в этом аду свое место и свою силу.

Она медленно пошла к машине. Он уже сидел за рулем, смотря вперед. Она села, захлопнула дверь. Тишина в салоне была оглушительной.

— Поехали домой, — сказала она.

— Домой, — повторил он и завел двигатель.

Он не спрашивал ее ответа. Он дал ей время. Но Амина знала, что отсчет уже пошел. Каждый их следующий взгляд, каждое слово, каждый жест отныне будет шагом к тому или иному берегу. И от ее выбора зависело не только ее будущее. А будущее их общей, странной, искалеченной маленькой девочки, которая пока что верила, что у нее наконец-то есть папа. И который, каким бы чудовищем он ни был, оказался готов сражаться за нее до конца, даже если это означало сжечь дотла последние остатки своей собственной души.

Обратная дорога промчалась в гробовом молчании. Слова, выплеснутые на том пустыре, висели в салоне машины, как тяжелый, невидимый груз. Амина смотрела в окно на мелькающие улицы, но видела не их, а лицо отца в день, когда пришло известие о ложном обвинении. Видела молодого, идеалистичного Джамалова брата, мечтавшего о школе. Видела самого Джамала — не того, что ломал ее жизнь, а того, что только что стоял на ветру, обнажив перед ней свою самую гнилую рану.

Он не пытался заговорить. Его руки покоились на руле, пальцы сжимали кожу так крепко, что костяшки побелели. Он привез ее на пустырь не для манипуляции. Он привез ее на исповедь. И теперь, кажется, сам боялся последствий.

Дом встретил их стерильной тишиной и теплом. Мадина, услышав шаги, выбежала в холл.

— Мама! Папа! Где вы были? — Она бросилась к Амине, но взгляд ее скользнул к Джамалу, и она чуть замедлила бег. Он был другим. Не строгим, не холодным, а каким-то выцветшим, пустым.

— По делам, — коротко ответил он, снимая куртку. — Ты что делала?

— Рисовала. Тебе показать?

Он кивнул, не глядя, и прошел в кабинет, закрыв за собой дверь. Мадина помрачнела.

— Он опять сердитый?

— Нет, солнышко. Он просто устал. Показывай свои рисунки.

Весь день Амина двигалась как автомат. Помогала Мадине, говорила с Зарифой о меню, пыталась открыть ноутбук, но не могла сосредоточиться. Из-за двери кабинета не доносилось ни звука. Он заперся там, один на один со своими демонами, которых сам же выпустил наружу.

К ужину он не вышел. Зарифа, получившая по домофону лаконичный приказ не беспокоить, развела руками. Амина накрыла еду в тарелку, постояла с ней у двери кабинета, но не постучала. Слишком свежи были его слова, слишком обнажены нервы. Она поставила тарелку на пол у двери и ушла.

Ночью она не могла уснуть. Ворочалась на слишком большой кровати, и каждый скрип дома, каждый шорох ветра за окном заставлял ее вздрагивать. Она думала о выборе, которого, по сути, не было. Ненавидеть — уничтожить хрупкое перемирие, которое все же давало Мадине проблески нормального детства. Простить — предать память отца. Стать союзником… это значило принять его войну как свою. Сделать его врагов своими. И что страшнее всего — начать видеть в нем не только палача, но и жертву, пусть и самого себя.

Около двух часов ночи она встала, накинула халат и вышла в коридор. В доме горел только ночник у лестницы. Подойдя к кабинету, она увидела, что тарелка пуста и стоит аккуратно на полу рядом с дверью. Значит, он вышел. Или выходил.

Она спустилась на кухню за водой. И замерла на пороге. Он сидел за кухонным островом в темноте, освещенный только голубоватым светом от открытого холодильника. Перед ним стоял стакан с водой. Он сидел, ссутулившись, уставясь в одну точку. Он выглядел разбитым.

Услышав ее шаги, он медленно поднял голову. Его глаза во мраке казались огромными, пустыми.

— Не спится? — спросил он, и его голос был хриплым от долгого молчания.

— Нет. Тебе тоже?

— Я не пытался.

Она вошла, налила себе воды, села на высокий стул напротив, но не прямо, а чуть в стороне. Они сидели в полумраке, разделенные столешницей острова, как два осторожных зверя у водопоя.

— Спасибо за еду, — сказал он.

— Пожалуйста.

Тишина снова натянулась, но на этот раз она не была враждебной. Она была уставшей, общей.

— Я не ожидал, что скажу тебе все это, — нарушил молчание он. — Не планировал. Но когда мы были там… я понял, что ты имеешь право знать, в какую грязь ты втянута. Даже если это заставит тебя возненавидеть меня еще больше.

— Это не сделало ненависть сильнее, — тихо призналась Амина, глядя на воду в своем стакане. — Это… запутало все окончательно. Я не знаю, что чувствовать.

— Значит, я все сделал правильно. Ненависть — это просто. Сложность требует выбора.

Он отпил воды, поставил стакан со звоном.