Чтение онлайн

Он привлёк меня к себе и поцеловал в макушку.

Я снова выхватила у него квантофон и стала пересматривать фото более внимательно. Если это фото нашего семейного заведения, то меня интересует всё — от вывески до мыльницы. Вывеска гласила: «У бабушки царевны» — и эмблема короны. Умопомрачительно!

— Значит, теперь у нас есть семейный бизнес, — улыбнулась я. — Интересно, что будет дальше? Бабушка откроет сеть пиццерий на всех планетах коалиции? Или начнёт экспортировать пиццу в соседние галактики?

— Думаю, второе, — подмигнул Рик. — Она уже обсуждает с финистами условия межгалактического франчайзинга. Говорят, их послы в восторге — пицца оказалась эффективнее любых дипломатических нот.

— Кто бы мог подумать, что мой вечер и настроение спасёт предприимчивая бабушка.

— И у меня есть идеи, где провести этот вечер — специально для таких бунтарок, как ты, — Рик игриво подмигнул.

— Ох, теперь я точно сомневаюсь, — я сделала вид, что колеблюсь. — Смотря, какие там правила нарушают…

— Все! — он рассмеялся.

Мы сидели на крыше стеклянной башни академии — такой высокой, что казалось, будто до земли не пара сотен метров, а миллион световых лет. Вокруг — только мерцание ночного города внизу и бескрайнее чёрное небо над головой, по которому кто-то щедро рассыпал блёстки.

Я вглядывалась в россыпь светящихся точек, пытаясь отыскать хоть одно знакомое созвездие. Большая Медведица? Или это уже Плеяды? Вот что значит астрономическая безграмотность: когда ты стоишь на пороге вечности, а всё равно путаешь Орион с кухонным дуршлагом.

Он сидел рядом — спокойный, невозмутимый, с этими своими белоснежными крыльями, которые трепетали от ночного ветра. Практически ангел. Страж между землёй и вечностью. А я — как простая смертная, которая в этот момент больше всего на свете хотела не постичь тайны мироздания, а доесть последний кусок пиццы.

— И всё-таки, — я ткнула пальцем в небо, — вон та яркая точка — это Полярная звезда?

— Опять не угадала, — Рик тихо рассмеялся, слегка развернул крыло и накрыл меня им, защищая от прохладного ночного ветра. Белые перья коснулись плеча — мягкие, тёплые, будто облако, которое решило меня обнять.

Никакого пафоса. Никаких свечей, скрипок или романтических серенад. Но почему-то именно в этот момент всё казалось особенным.

— Знаешь, — я откусила ещё кусочек и вздохнула с удовлетворением, — если бы мне год назад сказали, что я буду есть пиццу на крыше стеклянной башни под крылом ангела, я бы решила, что это начало какого-то очень странного фильма.

— А сейчас? — он чуть склонил голову, и в его глазах заплясали отблески городских огней.

— А сейчас я думаю, что реальность ещё более странная, чем я могла себе нафантазировать. Потому что башня — это моя академия, ангел — мой жених-финист, пицца — из ресторана бабушки, а я сама — властительница всего этого… — Я указала на небосвод. — И это всё не декорация из чёрного бархата, на которую просто кто-то пролил банку с глиттером… а целые миры.

Он снова рассмеялся, и я поймала себя на мысли, что даже вечность, наверное, не смогла бы предложить что-то более совершенное, чем всё это и последний кусок «Ильи Муромца» на двоих, который я поспешила доесть первой. Я невольно вздохнула — не от грусти, а от того идеального сочетания сытости, прохлады ночного ветра и ощущения, будто мир на мгновение замер, чтобы дать нам передышку.

Он уловил этот вздох и вдруг запел — тихо, мелодично, почти шёпотом. Голос у него был такой, что, казалось, звёзды прислушивались, слегка склонившись к нам. Никакой музыки — только его пение, чистое и невесомое, как лунный свет.

— Ну что, — он протянул мне руку, — потанцуем? Раз уж оркестр сегодня не явился.

Я рассмеялась, но руку приняла.

— Ты уверен? Я, между прочим, наступаю на ноги даже самой себе, когда пытаюсь танцевать.

Он мягко потянул меня к себе. Его крылья слегка дрогнули и взмахнули. Неожиданно я почувствовала, как отрываюсь от поверхности — всего на метр, не выше, — и мы закружились в медленном танце над стеклянной башней.

Город мерцал внизу, как россыпь светлячков в тёмной траве. Я невольно вцепилась в его плечи.

— Эй, — он улыбнулся, — не бойся. Я тебя держу.

— Да я не боюсь, — я попыталась говорить уверенно, но голос всё равно дрогнул. — Просто… непривычно. И немного щекотно от перьев.

Мы опустились, и его крылья осторожно накрыли нас, словно невесомый шёлковый покров, отсекая от всего мира. В этом укрытии время словно замедлило свой бег, превратившись в тягучее медовое мгновение. Остался только уют, только тепло его дыхания, только нежность прикосновения.

Никогда не понимала этих розовых сахарных соплей. Всегда фыркала, читая ванильные романы, где героини растекались лужицей от одного взгляда. «Какая чушь», — думала я, закатывая глаза. От слов «пушистые облачка» и «волшебные искры» начинало подкатывать к горлу.

И вот теперь… Теперь я сама превратилась в эту самую «ходячую конфетницу».

«Вот это поворот», — усмехнулась я про себя, чувствуя, как внутри расцветает целый сад розовых кустов (ненавижу розы).

Моё презрение к «ванильным» описаниям любви теперь казалось таким наивным. Как можно было не понимать этих чувств раньше? Как можно было смеяться над тем, что сейчас переполняло меня до краёв?

Его губы коснулись моих — невесомо, словно пёрышко, упавшее с крыльев ангела. Время остановилось, замерло, превратилось в радужную карамельную тянучку. Внутри взорвался фейерверк из розовых сердечек и разноцветных конфетти.

В животе щекотка — там устроили дискотеку сотни солнечных зайчиков.

«Боже, — пронеслось в голове, — неужели это то самое пресловутое „бабочки в животе“? А я-то думала, что это просто маркетинговый ход для романтических комедий!»

Мои пальцы впились в его плечи — не то чтобы я боялась упасть, просто вдруг осознала, что гравитация решила взять отпуск, а я осталась без страховки. Каждая клеточка тела пела, звенела, как тысяча крошечных колокольчиков.

Его дыхание — тёплое, пряное — смешивалось с моим.

Когда он отстранился — так же бережно, как прикасался, — я чуть не взлетела от переизбытка чувств. Мой мозг превратился в облако сладкой ваты, а мысли разбегались, как маленькие единороги по радуге.

Я облизнула губы — вкус его поцелуя остался там, как сладкое послевкусие.

Тело жаждало продолжения. Оно кричало, вопило, устраивало настоящие митинги с плакатами «Хотим ещё!» и «Дайте больше прикосновений!».

Хочу его целиком!

Он снова взмахнул крыльями, а в этот раз мы взмыли выше и сделали ещё один медленный круг над крышей.