Чтение онлайн

— Да...

Разговор с учительницей Хусаиновой продолжался около двух часов. Ничего нового, что хоть в самой малой мере могло бы поколебать вынесенное Лузиным заключение о несчастном случае, не было сказано.

Шатохин смотрел на учительницу, силился понять: какие чувства двигали ею, когда она писала свое заявление? Возможно, крылось в этом одно нежелание примириться с самим фактом смерти. Почему бы нет? Хотя ее отношения с Симакиным и определялись как просто знакомство, она, видимо, надеялась, что рано или поздно они поженятся. И вот все оборвалось. А бессилие изменить непоправимое у иных людей вызывает еще и не такой протест, Шатохин по опыту знал.

Однако вполне возможно, и он не имел права исключать этого, что поверить в случайность смерти мешает Хусаиновой присутствие какой-то глубоко личной детали в отношениях с Симакиным. Мог быть мимолетный взгляд, слово, обещание. Взгляд, утверждающий, что все будет хорошо. Безмолвное обещание беречь себя. Хусаинова любила, а любящий человек любые мелочи воспринимает остро. Хусаинова могла забыть эту малую деталь, однако подспудно она продолжала тревожить, заставляла действовать.

Не откладывая, Шатохин решил побывать в Саврасино.

Старинное, распавшееся лет двадцать назад сельцо, на месте которого теперь стояли дачи, было в часе ходьбы от восточной окраины города. Дачи стояли по берегам небольшой речки Шальки. Берега высокие, холмистые, с проглядывающей кое-где скальной породой. Кругом кедр да пихта. Густая россыпь домиков была и на горках, и в низинке вдоль берега — прямо среди хвойных деревьев.

Утро выдалось солнечное, теплое. Шатохин шагал по поселку, с удовольствием вдыхая напоенный хвоей воздух, любуясь разноцветными домиками.

Дачи с номерами за триста были на противоположном берегу. По подвесному мосточку, сохранившемуся от саврасинцев-сельчан, Шатохин перешел стремительную речку, поднялся на поросший кедром холм.

При взгляде от речки холм казался нетронутым. Стоило же на него взойти, и в просвете между кедровыми деревьями замелькали домики, целая дачная улица.

Триста вторая дача, симакинская, была в самом ее начале. Каждый домик в Саврасино был по-своему хорош — симакинский отличался особой, сказочной красотой. Шатохин невольно замер перед невысокой штакетниковой оградой.

Небольшой теремок, срубленный из тщательно подогнанных одно к одному гладких бревешек, весь был украшен деревянной декоративной резьбой. Она вилась по наличникам окон, по столбикам-кронштейнам, державшим козырек крыльца, по карнизу; розеткой-«солнышком» возникала на фронтоне, плавно перетекала в металлическую крышу — шатровую да чешуйчатую. Шатохин от удивления цокнул языком, так все в меру и к месту было, так удачно резной декор вписывался в нетронутую хвою. Шатохин не спросил у учительницы, что влекло Симакина на дачу, — теперь было понятно.

Любуясь деревянными узорами, Шатохин невольно пожалел бывшего владельца дачи. Руки у него действительно были золотые. И в трудолюбии, в завидном терпении отказать ему нельзя. Шатохин нахмурился, приметив крохотную бирку на двери, означавшую, что дача опечатана; перевел взгляд на соседний участок.

Пока он разглядывал симакинский домик, за ним наблюдали. Пожилые мужчина и женщина, оба седые, полные, одетые в одинакового голубого цвета куртки делали вид, будто заняты кустами смородины. Однако конспираторами они были плохими. Поминутно то один, то другой вскидывали головы, смотрели на Шатохина. Он знал, что это соседи с триста третьего участка — семейная чета, пенсионеры Гребенюковы. Собственно, ради встречи с ними Шатохин и приехал в Саврасино, верно рассчитав, что в погожий осенний день вероятнее всего найдет стариков за городом.

Видимо, по мнению пожилых людей, Шатохин подозрительно долго задерживался около домика. Гребенюков воткнул в землю штыковую лопату, снял верхонки и, огибая кусты малины, уже связанные на зиму в пучки, направился к забору. Жена его оставалась на месте, глядела то на Шатохина, то на мужа.

— Нравится дом? — спросил Гребенюков, приблизившись к забору. В голосе его сквозила настороженность, глядел он пристально, оценивающе. После того, что случилось на соседской даче, такое поведение естественно.

Затягивать неприятную сценку было лишним.

— Я из милиции, — сказал Шатохин.

Облегчение промелькнуло на лице Гребенюкова. Прежде чем Шатохин успел вынуть из кармана, предъявить удостоверение, он, обернувшись к жене, поспешил сообщить:

— Маша, товарищ из органов.

Гребенюков пошел вдоль забора, указывая рукой, где калитка.

— Представляете, — говорил он тихо, — еле уговорил нынче Марью Андреевну поехать со мной. Без ночевки, разумеется. На ночь оставаться в Саврасино ни за какие блага не соглашается. Боится, приснится...

— Вы первый увидели Симакина? — спросил Шатохин.

— Ну да, да, — согласился Гребенюков. — Мы с Машей тогда около десяти приехали. Слышу, у Алексея приемник транзисторный включен, музыка играет. Зайду, думаю. Мы запросто всегда, без церемоний, друг к другу заходили. Гляжу, он на веранде... Мне про смерть, как она выглядит, объяснять не нужно: всю Отечественную в пехоте провоевал...

— Дверь заперта изнутри была?

— Нет. Он никогда не закрывался, если один.

— А последний раз давно его видели, перед смертью?

— Неделю назад, пять ли дней? С Диной они были. Славная женщина.

— Гости у него часто здесь бывали?

— Да какие гости — соседи. Заходили, особенно, как один остался. Ирина-то с норовом, гостей не жаловала, а он всегда за компанию.

— А в тот вечер был кто-нибудь, не слышали?

Гребенюков отрицательно покачал головой.

— Мы уж тут между собой — соседи — говорили. Не был никто. Летом ночуют, пока ночи теплые, пока урожай не собран.

Так, разговаривая, они подошли к жене Гребенюкова. Шатохин поздоровался с ней. Все трое сели на лавочку под молодым кедром, на макушке которого виднелось несколько шишек.

— Когда его увидели, — поглядев ввысь, в густую крону дерева, спросил Шатохин, — странного, подозрительного не отметили?

— Отметил, сразу бы сказал, — быстро ответил Гребенюков. — До вас справлялись сотрудники. Напрасно вы думаете что-то такое. Неловко о мертвом, но сам виноват. Говорил ему, будешь так прикладываться, до моих лет не доживешь. А он вот... — старик вздохнул, умолк.

— Часто выпивал?

— Меры не знал. Может, с Диной бы выправился... Что теперь толковать без пользы.