Цена выстрела - жизнь (сборник)
Шрифт:
Жалко расставаться. Со Звонаревым, с Луневой, с Гнездиловым, с Акаченком.
Будет ли он им писать? Вообще, не любитель посылать открытки и письма. Поначалу изредка, конечно, будет. До лета. Пока они в Нежме. Летом разъедутся все, кто куда. Нежма станет дном водохранилища...
А вот Черданск сохранится на карте. И Марии Ольджигиной он писал бы. Да теперь не напишешь...
Он вспомнил свой предпоследний приезд в Черданск, отказ Марии сообщить координаты потайных избушек, в которых мог бы прятаться бежавший Михаил Бердников. Вспомнил, как удивился по этому поводу. Подумать только: едва удержался, чтобы не высказать слова упрека старой таежнице! А ведь Мария, скрывая местоположение избушек, хотела оградить его и других сотрудников милиции от снайперских выстрелов Бердникова...
Удалось. Оградила. Только сама... Представил свежий холмик под елкой, подвешенную около могилы дулом вниз берданку...
Пора идти. Он направился к двери, погасил свет, но, берясь за ручку, вспомнил, что оставил ключ на столе, в полумраке пошел за ним. Взяв поблескивающий хромированный ключ, приблизился к окну. В доме напротив окошки светились голубоватым светом. Там отдыхали после рабочего дня, смотрели телевизор.
На улице дождливо, ветрено. Оголенные ветки рябины скребли по стеклу. Ягод не было. Упали, надломившись под порывом ветра, или птицы склевали?..
«Хватит. Прощание затянулось», — сказал себе Шатохин, решительно отстраняясь от окна.
Стерегущие золото грифы
Часть первая
Синева вечерних сумерек еще не обозначилась на улице. На макушке лиственницы за окном были четко видны нежно-желтые хвоинки, но по кабинету уже поплыла полумгла. Шатохин оторвался от бумаг, отложил ручку, несколько секунд смотрел за окно, потом перевел взгляд на часы. Без десяти шесть. На шесть он назначил встречу учительнице Хусаиновой. Нужно было подготовиться.
Он включил свет, придвинул к себе тоненькую картонную папку, развязал тесемки, вытащил верхний, заполненный крупным стремительным почерком листок мелованной бумаги. Это было заявление на имя начальника краевого УВД от учительницы городской средней школы № 28 Хусаиновой Дианы Хамитовны. Шатохин помнил содержание заявления наизусть и все-таки непроизвольно опять заскользил глазами по строчкам.
«22 сентября, — писала учительница, — на своей даче в пригородном поселке Саврасино погиб Алексей Георгиевич Симакин. Ваш сотрудник тов. Лузин, который занимался установлением причины смерти А. Г. Симакина, пришел к выводу, будто произошел несчастный случай в связи с злоупотреблением алкоголем. По мнению тов. Лузина, случилось следующее: А. Г. Симакин опьянел, на подоконнике стояли две сходные по форме бутылки: одна с коньяком, другая — с чемеричной настойкой. Симакин якобы просто перепутал бутылки, налил себе полный стакан и выпил не из коньячной бутылки... После этого сердце не выдержало. Я вовсе не хочу отрицать, что А. Г. Симакин в тот вечер был нетрезвым, но сильно сомневаюсь, чтобы он перепутал бутылки. Считаю, что смерть Симакина вовсе не несчастный случай, как хочет представить тов. Лузин. У меня нет этому доказательства, но убедительно прошу рассмотреть мое заявление и разобраться».
Начальник отдела полковник Пушных передал Шатохину это заявление вместе с другими материалами, касающимися смерти Симакина, вчера вечером. Шатохин, не откладывая, прочитал все документы. Лузин вроде все проделал, как нужно. Установил в первую очередь, что чемеричной настойкой садоводы пользуются при опрыскивании кустарников от насекомых и она есть почти на каждой даче в Саврасино, подтвердил склонность Симакина к периодическим крепким выпивкам, исключил наличие врагов. Даже бывшей женой Симакина, которая после развода переехала в Уфу и вскоре во второй раз вышла замуж, поинтересовался. Нигде ничего подозрительного. Следов насильственной смерти нет. К самоубийству Симакин не был склонен, хотя и большим жизнелюбием после развода не отличался. Скорее всего и есть несчастный случай.
Однако что-то же заставило Хусаинову написать заявление?
Читая его, Шатохин представлял учительницу женщиной энергичной, подвижной, из тех, что с охотой берут на себя чужие заботы, а за себя в нужный момент и подавно умеют постоять.
Хусаинова оказалась другой. Вошла довольно нерешительно, поздоровалась тихим голосом и остановилась, тонкими пальцами перебирала ремешок дамской сумочки.
На вид ей было лет двадцать восемь. Внешность ничуть не соответствовала ее татарскому имени. Густые волосы — светлые, нос прямой, чуть длинноватый, губы рельефно очерчены. И все-таки что-то национальное, татарское, проскальзывало. Шатохин не вдруг сообразил: косо поставленные глаза. Именно разрез глаз придавал лицу притягательность, миловидность.
Шатохин привстал, жестом предложил посетительнице садиться. Хотел и подбодрить ее, но она уже освоилась, заговорила:
— Вас, наверное, в первую очередь интересует, кем приходится мне, — она поправилась, — кем приходился мне Симакин? Полковнику я сказала, что невеста, но это неправда. Мы с Алексеем... Словом, юридически мы чужие люди...
Вот что ее смущало: неопределенность положения по отношению к Симакину. Она сомневалась, что в качестве просто знакомой имеет право вступаться за него. Видимо, и встречи с Лузиным сказались. Чем-чем, а деликатностью лейтенант не отличался.
И все-таки написала заявление.
— Нет-нет, Диана Хамитовна, — поспешно ответил Шатохин, — родственные отношения ни при чем. Вы написали заявление, вот что главное. Я прочитал материалы. Вы утверждаете, что нелепая случайность исключена. У вас, видимо, есть причины сомневаться? Какие?
Хусаинова молчала.
— Вы давно были знакомы с Симакиным?
— Нет. С весны...
— Диана Хамитовна, вот посмотрите, — Шатохин вынул фотографию из папки, — снимок стола и подоконника. Видите, как близко стоят друг от друга бутылки.
Хусаинова взглянула мельком, промолчала.
— Он часто выпивал?
— После развода стал иногда. Такое бывает. Мы с мужем тоже развелись. Вы не подумайте, что и я...
— Хорошо, пусть несчастный случай вы исключаете, — сказал Шатохин. — Но ведь тогда убийство. А за что?
— Понимаю, что вы хотите сказать. Меня уже спрашивали, — не сразу отозвалась Хусаинова. — Но ему никто не угрожал, не жаловался он ни на что такое последнее время... Ума не приложу, почему он в тот день оказался на даче.
— Он не собирался?
— Вообще-то он туда в любую свободную минуту ездил, — Хусаинова поправила волосы, чуть откинулась на спинку стула. — Очень любил бывать там. Всё на даче своими руками сделал. Разводился, машину и все, что было в квартире, отдал, только чтобы жена не претендовала на дачу. Да... В тот день он позвонил мне, сказал, что у него дела. А утром он зайдет в восемь — это уже двадцать третьего — и поедем на дачу. В Саврасино.
— Он всегда так заранее предупреждал?
— Да нет... Не припомню вообще-то... По-моему, нет.
— А про дела что сказал? Имел в виду работу или другое? По хозяйству, скажем?
— Не помню. Он не уточнял. А я значения не придала.
— Понятно... У него были близкие друзья?
— Один. Алексей со многими в хороших, приятельских отношениях был, а друг один. Рогожин. Он в НИИ электроники работает. Они с Алексеем со студенчества друзья.
— Симакин в институте учился?
— Почему учился. Он закончил институт. В одной группе с Рогожиным.
— Вот как. И работал в телеателье линейным мастером?