Чтение онлайн

Вторая комната была своеобразным складом мебели. Буфеты, комод, конторка, шкафчики повыше и пониже, стулья с точеными ножками и спинками стояли вдоль стен, иные выступали вперед на шаг и на два. Мебель заслоняла даже часть окна, отчего в светлый солнечный полдень было темновато. На всем этом высились вазочки, статуэтки, подсвечники. Проход был так узок, что пройти по нему с непривычки мудрено. Половина, если не больше, из всех этих вещей была не нужна хозяину в современной его жизни. Но, видимо, рука не поднималась выкинуть, и он предпочел одну комнату отдать под склад.

— Минутку, — Волохонский подставил к самому высокому шкафу стул с пружинным сиденьем, проворно забрался на него, открыл верхнюю дверцу. Мелькнули вперемешку потрепанные корешки журналов «Аполлон», «Нива». — Тут у меня...

Очевидно, Волохонский хотел сказать, что хранит в этом отсеке самые старые издания, но не договорил. Вытащив тоненькую книжку, принялся листать.

— Вот, кажется. Без очков не разберу, — протянул Шатохину вырезку.

Шатохин взял, прочитал.

«Нам сообщают, что в апреле 1877 г. в Зайсанском посте Семипалатинской губ. механик Шишковский раскапывал место, где был курган, около дома сотника Терехова. На глубине 1 1/2 арш. было найдено несколько золотых вещиц, по-видимому, составлявших набор к уздечке, и бронзовых копий стрел разных форм, при которых сохранились маленькие остатки дерева стрелы. Дальнейшие раскопки были запрещены зайсанским приставом.

Чиликтинская долина в районе Зайсанского приставства, расположенная между хребтами Монракским и Саур-Сайканским, — одно из самых привлекательных мест этого края, по-видимому, должна была быть избранным кладбищем, потому что вся усыпана курганами больших и малых размеров и правильно расположенными линиями на равных расстояниях одна от другой. Из Чиликтинской долины берет начало р. Канды-су — «Кровавая вода». Гора Монрак в переводе с киргизского «Бараний рев» названа так потому, что тут лучшие корма баранам, и раньше, говорят, действительно гора эта оправдывала свое название; в названии хребта «Саур-Сай-Кан» последние два слова означают «лог крови» — «сай-кан». Эти названия дают понятие, что на местностях этих бывали кровопролития, и можно предполагать, что курганы есть памятники вождям прежде обитавшего воинственного племени. В Чиликтинскую долину втекает р. Чиган-Або — по торгоутски значит «Могила предводителя». В верховьях р. Терс-Адерык («Кривая рытвина») есть много каменных памятников, изображающих людей.

Весьма желательно исследовать все эти исторические памятники древности и останки из могил, а не оставлять в руках частных лиц, как кабинетные украшения, что в Сибири практикуется».

— За то, что я отыскал эту заметку, — сказал Волохонский, забирая вырезку из рук Шатохина, — Фукс выдал мне вознаграждение — четвертной билет. Справедливости ради, не только за эту. Несколько раньше мне удалось в «Губернских ведомостях» за шестидесятые годы натолкнуться еще на одну. Она не сохранилась. Там тоже речь шла о Зайсане, о Чиликтинской долине. Только там говорилось о бессмысленности дальнейших поисков: древние богатые захоронения сплошь разрыты и разграблены еще в прошлом столетии. Крестьяне из окрестных деревень копали курганы, находили драгоценности, не сходя с места переплавляли их в слитки и продавали на ярмарках. Ссылались на Палласа, был в екатерининские времена такой ученый-путешественник. Якобы он был очевидцем, как крестьяне всей деревней рыли огромный бугор и откопали больше пуда золотых антиков. И вот более поздняя заметка из «Сибирской газеты», эта самая, которую я держу в руках, вселяла надежду, что время чудесных находок не прошло. Фукс радовался, как ребенок.

— Выходит, он занимался кладоискательством? — спросил Шатохин.

— Вот об этом сказать с определенностью не могу, — сказал Волохонский, слезая со стула. — В жизни не приходилось мне сталкиваться с человеком, который бы так же старательно окружал себя таинственностью. По крайней мере, мне известно, что следующим летом он ездил в Чиликтинскую долину и очень надолго. Уж коли бывал, отчего не предположить, что курганное золото его туда потянуло. А поскольку драгоценности на поверхности не лежат...

— А про находки не слышали?

— При его скрытности он вряд ли с кем поделился бы. Хотя, по логике вещей, окажись поездка удачной, он бы не потерял интереса к долине. А он переключил внимание на Алтайские предгорья. Осенью попросил меня собрать для него все отчеты об археологических экспедициях на Алтае. И в первую очередь об экспедициях доктора Радлова.

— Археолог?

— Не совсем. В прежние годы такой узкой специализации, как нынче, не наблюдалось. Радлов преподавал в барнаульском горном училище, собирал и издавал тексты народной литературы племен Алтая, ну, и многие годы по поручению Археологической комиссии вел раскопки в Хакассии и Горном Алтае. Должен вам признаться, в молодости я был убежденным реалистом, на фуксовские занятия глядел с насмешкой и превосходством. Казалось, это глупое занятие от пресыщенности. По зрелости лет пришел к выводу, что не так и глупо, как представлялось. Моя информация была вспомогательной, он сам много работал. Представьте, взять отдельный регион, насыщенный древними захоронениями, нанести на карту точки, где экспедиции провели раскопки, отсеять долины, где курганы сплошь раскопаны, выбрать нетронутые, предположительно, конечно, нетронутые, соотнести величину курганов и значимость возможных находок — тогда прогнозировать, где с успехом можно копать. Фукс все это делал. И вполне научно.

— На Алтай он тоже ездил?

— Не знаю, очень может быть. Год спустя нашлась новая работа, репетиторская. Рыться в старых изданиях неизвестно во имя чего надоело, и я распрощался с Фуксом. Если не ошибаюсь, в пятнадцатом еще году.

— И больше не слышали о его археологических увлечениях?

— Об этом нет. Такие события вскоре разыгрались! Революция, гражданская война. Но о самом Фуксе слышать привелось. В гражданскую войну он был связан с колчаковцами, после их разгрома ушел в Монголию, был у барона Унгерна и, ходили слухи, там погиб. Это верно только отчасти. В тридцатом где-то году я встретил однокурсника Малышева, он в гражданскую был председателем ревтрибунала. Малышев мне и рассказал, что Фукс весной двадцатого ехал по чужим документам домой, был опознан, снят с поезда и по приговору трибунала за сотрудничество с колчаковской контрразведкой расстрелян на станции Таежная. Непонятно, на что он рассчитывал, когда вздумал вернуться. В лицо его в городе хорошо знали, а натворил он при колчаковцах много. Малышев, помнится, тоже удивлялся... Я вам, кажется, о чем угодно, только не о библиотеке, — спохватился Волохонский. — Но если вас главным образом занимают исключительной ценности издания, таковых в собрании не было. Мои слова легко проверить: каталог собрания отпечатан типографским способом в семнадцатом году и хранится в фондах краеведческого музея. Я вам запишу, к кому следует обратиться. К сожалению, только каталог.

Записка от Волохонского сотруднику музея с просьбой показать каталог нужного собрания лежала в кармане плаща Шатохина. Однако распростившись с Волохонским, выбравшись на оживленный проспект, Шатохин не заспешил в музей. Нужно было хорошенько обдумать только что услышанное.

Убитый в собственном домике на садовом участке талантливый инженер, неудачник Симакин имел отношение к фуксовской библиотеке, точнее, к ее остаткам. Да, к остаткам. Шатохин был убежден: поспрашивать у кузбасских библиофилов и букинистов, наверняка обнаружатся книги с красным эллипсом на пятой страничке. Установить, куда Симакин-старший ездил в отпуска и командировки, и в тех краях интересующие книги всплывут. Книги, возможно, разбежались по всей стране. Выяснять, где и как торговал ими предприимчивый старший продавец «Букиниста», — пожалуй, лишняя трата сил и времени. Интересен лишь малый остаток, который перешел к племяннику. Шатохин рассчитывал получить от Волохонского подтверждение, что да, были редкости, ради обладания которыми не остановились бы перед самым тяжким преступлением. А что получил? Что Фукс азартно увлекался археологией и, может быть, сам искал драгоценности в древних могильниках. Какое отношение имеет смерть Симакина к этому увлечению торговца скобяными товарами Федора Фукса? Так рассуждая, можно связать кончину Симакина и с проектами теплиц для зимних свежих овощей. Фукс и этим был увлечен.

Нет, насчет теплиц-то он уж точно перегнул. А вот что, собственно, ему не нравится в этой неожиданной информации о курганах?

Если бы он узнал от Волохонского, что точно, были особой редкости книги, он бы укрепился в мнении, что идет по верному следу? Наверняка. Тогда что смущает в возможности наличия других ценностей?

Рогожин точно передал слова Симакина о книгах перед их ссорой. Что же Симакин имел в виду, называя книги золотыми? Не исключено, он выразился так в переносном смысле, имея в виду высокую цену. Стопку книг стоимостью тысячу и больше рублей любой, не задумываясь, назовет золотой. Не вкладывая, разумеется, буквального смысла. А вдруг все-таки сказано было буквально? И подразумевалась одна-единственная книга? Разыскать бы их, показать Рогожиным, они бы, пожалуй, точно вспомнили, о какой было сказано «золотая», а может «золотые».

Легко сказать: разыскать, показать. Шатохин усмехнулся.

Он поймал себя на том, что пальцами в кармане плаща теребит бумажку. Это же записка. Он вынул, на ходу прочитал еще раз, положил в нагрудный карман пиджака. С музеем пока он повременит, по крайней мере до завтра. А вот свидание с учительницей Хусаиновой на следующий день откладывать не стоит.

Он не стал звонить, справляться, застанет ли Хусаинову в школе, поехал наудачу.

Школа № 28 стояла в новом микрорайоне среди панельных домов. Совсем недавно на этом месте был огромный пустырь. Попытки благоустроить его уже были сделаны. Школьный двор по периметру был засажен молодыми березками. Правда, чахлый их вид говорил, что первые пробы озеленения закончились неудачно.

В учительской он узнал: Хусаинова в школе, но у нее занятия, придется подождать конца урока.

Шатохин поднялся на четвертый этаж, подошел к двери класса, где вела занятие Хусаинова. В щелку неплотно прикрытой двери увидел ее. Она стояла около стола и, держа перед собой книгу, читала. Чем-то очень знакомым, приятным пахнуло от этих слов. Шатохин невольно попытался вспомнить, откуда они, и не мог. Но он слышал уже это. Давно. В детстве.

Прядь волос спадала на лоб Хусаиновой и она поминутно, не переставая читать, плавным движением возвращала ее на место. Шатохин впервые видел ее в профиль. Так она выглядела еще красивее.