Чтение онлайн

Родиков вошел в сопровождении конвоира. Шатохин представлял археолога по описанию его сокурсницы. Рослый, крупный, с мужественным лицом, чуть медлительными движениями уверенного в себе человека. У Галины Борисовны был дар составлять зримый словесный портрет. Но к нынешнему Родикову это описание не подходило. Сейчас вместо мужественности на лице проступало скрываемое отчаянье; напряженность отобрала у движений плавность. Выглядел он на десять лет старше своего возраста. И, видимо, эти десять лет «прибавились» за последние дни.

Усилием воли Родиков вскинул голову. Нет, он был еще довольно силен.

Шатохин быстро сориентировался в характере археолога. С ним лучше первый раз поговорить наедине, быстрее сознается.

— Оставьте нас, пожалуйста, вдвоем, — тихо попросил Шатохин, глядя на Родикова.

Еле уловимый одобрительный огонек проскользнул в глазах у Родикова. Что ж, желание угадано верно.

Первым вышел Кунцев. Следом медленно и молча Токошев. С ним Шатохин заранее на всякий случай договорился, что, может быть, потребуется разговор наедине.

— Садитесь, — указал на стул Шатохин.

— Спасибо...

Родиков сел, закинул ногу за ногу, сцепил на колене руки. Напряженность, когда они остались вдвоем, несколько спала, но все-таки он оставался скованным. Вспомнил ли Родиков про дачу в Саврасино в связи с появлением новых людей? Шатохин пристально смотрел.

— Я не представился. Капитан Шатохин. Только что из Новосибирска. Тоже занимаюсь вашим делом.

В настороженных голубых глазах Родикова мимолетно вспыхнула и пропала тревога.

— Я объяснил следователю, — быстро заговорил он, — мы случайно натолкнулись на курган. Понимаете, я археолог по основной профессии, по диплому, хочу сказать. Понимаете? Не мог пройти равнодушно. Если угодно, это страсть.

— Как археолог вы должны знать, что копать курганы по одной страсти нельзя.

— За это я готов ответить. Но не за мальчишек. Они схватили сокровища и побежали. Конечно, они могли не представлять, что это национальное достояние, им могло показаться побрякушками. Но я-то ясно сознавал, что произойдет, что потеряет государство, мы с вами, если мальчишкам удастся уйти. Они бы просто сплющили, переплавили драгоценности. Как хотите, я вынужден был стрелять. И прошу учесть, мы ставили целью просто остановить пацанов. Будь у нас другие намерения, погоня бы, — Родиков сделал многозначительную паузу, — быстро закончилась.

Шатохин терпеливо выслушал многословную сбивчивую речь, сказал:

— Об этом вы еще поговорите со следователем. С этим я разбираться не буду. Значит, вы случайно набрели на курган и не удержались от соблазна копать?

— Да, — Родиков кивнул.

— Ложь! — сухо, жестко сказал Шатохин. — При аресте у вас была изъята самодельная карта. На ней пять ромбиков. Ни один археолог, думаю, не сможет похвалиться, что ему известно местонахождение сразу пяти древних, не состоящих на учете могильников. Откуда у вас карта?

Родиков молчал.

— Я не договорил, — Шатохин поднялся из-за стола. — Я приехал из Новосибирска, но работаю в другом городе. Сказать, в каком?

Родиков продолжал молчать, только опять заметно напрягся.

— В том, где вы были двадцать второго сентября!

Шатохин понимал: арестованный сейчас должен чувствовать себя как боксер, пропустивший неожиданный сильный удар. Важно было не дать ему собраться с мыслями.

— И на даче в Саврасино я был, — сказал жестко. — Триста второй номер. Или вам это ничего не говорит? Так напомню. Это дача Симакина.

Арестованный вздрогнул.

— А теперь скажите, за что вы убили Симакина?

— Я не убивал.

— Значит, он сам умер?

— Не убивал, — повторил приглушенным голосом Родиков.

— Вы помните Галину Борисовну Зинько? Сокурсницу. Впрочем, она тогда могла носить другую фамилию.

— Нет, не другую. Была у нас Галя Зинько. Со второго курса Зинько, а до этого — Артамонова, — категорически, словно это было самое важное и принципиальное во всем разговоре, сказал Родиков.

— Вы не знаете, где она теперь?

— Понятия не имею. Закончили и разъехались кто куда. Она, наверно, защитилась, кандидат наук, по меньшей мере, теперь, так предполагаю. Круглой отличницей была, на факультетской доске Почета...

Чувствовалось, Родиков готов сейчас вспоминать и вспоминать прошлое до бесконечности, скрупулезно извлекая из памяти мельчайшие подробности, лишь бы не касаться неприятного, запретного, страшного — смерти Симакина.

— Вот и она понятия не имела, где вы, — перебил Шатохин. — Но она вас видела двадцать второго в центре города на проспекте в обществе Симакина. За несколько часов до его гибели. Не одна она. Ошибка?

— Нет, — после заминки сказал Родиков. — Ну, я виделся с Алексеем. Случайный приезд, случайная встреча. Но это же не значит еще, что на меня нужно взвалить такое тяжкое, такое невероятное обвинение.

— Да, тяжкое. А что делать, если больше не на кого. Все случайности сомкнулись. А вы — в центре. Я пока не спрашиваю, где и как вы расстались. Симакин — это уже установлено — располагал точными данными о расположении древних могильников. Он умирает, а вы оказываетесь в горах, точно около тех мест, о которых он имел сведения. Вы бы на моем месте поверили при таком стечении обстоятельств в случайность?

Родиков не отвечал.

— И по мальчикам вы целились! Да-да, целились. Кстати, один из них — брат вашей жены. Просто тренировки в стрельбе у вас не было, а так ведь на уничтожение погоня шла.

— Нет! — Родиков приподнялся, сел. — Неправда! Я спасал громадные ценности.

— Какие ценности, для кого? — со вздохом спросил Шатохин.

Родиков пробормотал что-то невнятное, неразборчивое.

— Как хотите, — Шатохин не стал переспрашивать. — Передо мной, перед Токошевым вы долго можете отрицать, изворачиваться. А себя не обманете. Это же непосильно. Не буду больше уговаривать, можете молчать, дело ваше.

Шатохин обогнул стол, подошел к окну, смотрел на поросшую деревьями гору. Ветки деревьев уже почти сплошь были голыми. Можно представить, как нарядно и празднично выглядела гора, пока желто-красная листва не осыпалась с берез и осин.

— Но это же для меня равносильно... — не скоро, тихим голосом заговорил Родиков, запнулся.

— Хотите сказать, равносильно вынесению самому себе приговора? — Шатохин отстранился от окна. — Не могу вам ничего обещать. Суд учтет ваше чистосердечное признание, а уж какой будет приговор — не знаю. Но запирательством навредите себе.