Чтение онлайн

случается... як вылетевший из станка болт.

248

— Надо поднять его и поставить на место, — сказал

Чардьшцев, пристально глянув ему в лицо.

— Нельзя, — вздохнул Добрывечер и понуро опустил

голову. — Уся резьба сорвана! ¦

— Слабая, стало быть, была резьба, никудышная!

Добрывечер вскинул голову. В карих глазах его

блеснул слабый протестующий огонек.

Чардынцев удовлетворенно постучал пальцами по

столу. Он знал теперь, где в Добрывечере можно высечь

искру.

— Человек — не болт, Алексей Степанович, —

грустно возразил Добрывечер.

— Именно! Он крепче болта, крепче стали!

Добрывечер молчал.

«Как к нему подойти? Словно черепаха, спрятал

голову под панцырь... Э, прямая дорога короче!»

— Познакомился я недавно с историей второго

механического цеха, — начал Чардынцев негромко.— Славная»

история! Цех всегда шел первым. Кто вел его* вперед?

Молодой инженер Добрывечер. Красиво! Таких людей

стоит любить, стоит уважать. — Чардынцев подошел к

окну, и лицо его осветилось воспоминанием. — Был и у

меня в дивизии один полк... гвардейский! Майора

Сухова. Ах, какие то были орлы. Души в них не чаял! — On

отвернулся от окна, и Добрывечер увидел суровую

складку"'разрубившую его переносье. — И вот, узнай я сейчас,

что Сухов и нынче, и в мирной учебе — не первый, ее

лучший командир, а, извини, предмет для склонения на

всех совещаниях, прорывщик, отставший обозник, я быг

честйое слово, не только перестал бы его уважать, а

возненавидел бы. Люто возненавидел!

Чардынцев помолчал, выстукал пальцами длинную

и, как Добрывечеру показалось, оглушительно громкую

дробь.

— Как же ты, Иван Григорьевич, дал себя

отодвинуть в третий эшелон?

Добрывечер пружинисто встал. На сером, в синих

тенях от бессонницы лице сверкнуло негодование.

— Кто вы такой, шо я должен перед вами отчет

держать? — вскричал он неожиданно тонким

фальцетом.— Кто вы такой, шо пришли растравлять мне душу?Г

— Садись, — сказал Чардынцев решительно. Серьге

глаза его потемнели.

249

Добрывечер, невольно повинуясь непреоборимой

внутренней силе этого голоса и упорного, повелительного

взгляда Чардынцева, быстро сел.

— Садись, крутой кипяток, — продолжал Чардьин-

цев, помолчав. — Кто я такой? Тебе обязательно

нужен мундир, высокие полномочия? SA если меня

уполномочила совесть, если я пришел к тебе как коммунист —

поговорить откровенно и честно?

Добрывечер медленно поднял глаза. Во взгляде Чар-

дьшцева он прочел живое участие и какую-то теплую,

обнадеживающую мысль. Сердце Ивана сжалось новой

болью.

— Расскажи, Иван Григорьевич, что у тебя

приключилось? — тихо опросил Чардынцев.

— Приключилась беда: сеял рожь — выросла

лебеда.

Чардынцев молчал. Он понимал, что Добрывечеру

нужно теперь внимание, одно внимание.

— Студентом когда был... усе смеялся над теми, кто

нежданно влюблялся и ходил потом ясной зорькой,

будто зажглась в хлопце душа чудным светом! Смеялся...

А потом тот огонь запалил и меня. И, поверите ли, все

во мне разом вспыхнуло, як в сухом, забитом буреломом

лесу. И понял я: великая сила — любовь... праздник это

у человека. Понял и испугался: а вдруг як погаснет

озаривший меня огонь, вдруг кто выкрадет его у меня?

Бывало, уйдет Лиза в институт — боязно, задержится на

комсомольском собрании либо в кружке — озноб меня

бьет. И Лиза приметила во мне этот страх. Смеется,

колокольчиком заливается.. Нравилось ей, чертяке,

тайное беспокойство мое...

А потом... Лиза увлеклась конькобежным спортом.

Призы стала брать. И тренер возле нее... бедовый такой

хлопец... кружится, як муха возле чашки с медом... Кто-

то— добрая душа! — в неделю дйЗа раза в мой

почтовый ящик аккуратно письма подбрасывал. Безвременно

теряете, дескать, жену, дорогой товарищ. У

заслуженного мастера спорта с вашей Лизой полный и

безусловный контакт образовался. И усе в таком духе.

Копил я, собирал тучи темные, да одним вечером

враз распорол терпение... невмоготу стало! Под ливнем

моих бешеных слов, упреков, обвинений съежилась,

сжалась Лиза пружиной, да пружиною и выпрямилась:

250

— Ну и чорт с тобой, раз ты такой дурень!

Больше ни полслова не сказала. С месяц или

побольше жили мы так: каждый заперся на замок, ключ

неизвестно куда забросил. Гордые мы оба и обиженные

до смерти! Ждала она, должно быть, пока образумлюсь,

да так и не дождалась. Ушла. Переселилась в

общежитие института... *

Думал — стерплю. Перегорит, уляжется обида. На

пожарище и -то, глядишь, весной зеленая травка золу

забивает... Да нет, чего боялся, — то и вышло. Погас

мой огонь,, я не стало видать дороги...

С обмякшим помятым лицом и безвольно

опущенными плечами Добрывечер выглядел совсем стариком.

Чардынцев снова забарабанил по столу пальцами.

Взгляд его был строгим и 'Пристальным.

— Она? — опросил он, показывая на портрет

женщины с ясными, как весвдний рассвет, глазами.

— Она...

— Тебя и ©прямь не за что любить!—закончив

перестук, громко сказал Чардынцев.

Добрьивечер резко поднял плеча, будто его

встряхнули.

— Да! Не за что! Незадачливый путник,

потерявший дорогу! — Чардынцев встал и начал прохаживаться

по комнате. — Я скажу твоими словами — мыслишь вверх

тормашками, Иван Григорьевич! Шиворот-навыворот