Чтение онлайн

Хорошие они. А бабы у них ядовитые змеи. Таких кнутом строить надо!

Другие спрашивают, не осталось ли у меня в родных краях незамужних сестер, а может овдовевших?

С печальной улыбкой мотаю головой. Достойные погибли, а те, что остались…таким берам не надо. Таких у них и самих вдоволь.

— Вождь.

Без особого энтузиазма и радости в голосе отпускает голову Агния перед высоким, широкоплечим мужчиной, что идет нам навстречу. Вот он-то похож на Третьяка как две капельки воды, только волосы заплетены во множественно косичек, и постарше будет.

Повторяю ее жест. Отпускаю голову вниз в приветствие. Дожидаясь, пока бер пройдет мимо, но он останавливается напротив нас.

— Неужто братец наконец-то отпустил тебя на белый свет, Наталка?

То ли хмыкает он, то ли шутит. Я слегка краснею, не зная, что ответить.

Но, к счастью, бер недолго заставляет меня рдеть. Достает из кармана дивный кулон на цепочке. Цепочка золотая, а внизу аккуратный овальный камень. Зеленый такой, слегка туманный.

— Мы не смогли тебя по традициям принять. Не держи на это зла. Так уж получилось… Третьяк заранее не предупредил, да и ворог у нас в лесах бродил. Поэтому дарю сейчас. Позволь надеть.

Недоуменно смотрю на него. Не зная, как поступить. Принимать подарки не от своего мужа — позор и вздор! Но бер доброжелательно мне улыбается.

— Тебе еще не ведомы наши традиции, косяк Третьяка. А Агния не такой уж хороший учитель, — молодка морщится от его слов, но молчит. — По нашим обычаям, когда женщина входит в семью мужа, его братья и сестры обретают в ней сестру, а родители — дочь. Посему как члену семейства и ветви даруют подарки. Это мой тебе подарок. Нефритовый кулон с дальних земель лисьего народа. Вниз по Молочной реке к югу, к закатному солнцу.

Неуверенно ему киваю. И позволяю ему надеть на меня кулон.

— Спасибо.

Неловко благодарю.

— Будьте счастливы.

Кивает мне и уходит. Смотрю в спину удаляющегося бера. И слышу бурчание Агнешы рядом.

— Что-то он подозрительно добрый.

— Это плохо?

Кошусь на нее.

— Пока не знаю. Одно мне ведомо точно: тебя признали невесткой. Если это сделал вождь, то и Власте деваться некуда!

А к вечеру приходят сундуки с подарками и от Тихомира. Шелк и разные нити да ленты. Для платьев и одежки.

Третьяк еще не пришел с дозора. Меня к работе на кухне не кличут. И я чую очень сильно, что это не что иное, как затишье перед бурей.

Даже неохота шелка и подарки рассматривать от побратимов мужа. Они полились нескончаемой чередой в этот вечер.

Очередной стук в дверь, и я тяжко вздыхаю. Наверное, опять с подарками пришли.

Встаю, дабы отворить дверцу. А там бледная, как свежий снег, Озара.

Смотрит на меня испуганно, почти не дышит, глаза широко распахнуты.

— Я… я… сняла бусы… — заикается медведица, отчаянно потирая шею. Готовая вот-вот разреветься. — В тот же вечер… И… Я… Ну… Ощущения странные…

Потирает живот. На ресницах дрожат слезы.

— Мне… Кажется… Что… Я… Чую дитя…

Хватаю ее за руки и тут же с силой тяну в наши с Третьяком покои. Захлопываю дверь за нами и усаживаю ее на край кровати. Даю попить воды, налив из глиняного кувшина на подоконнике.

— Ну ты чего, милая? Чего испугалась? Не хочешь дитя?

Она всхлипывает.

— Хочу… Очень хочу. — Прячет лицо в ладонях. — Днем и ночью молюсь. Думала уже всё…

— Так от чего плачешь?

Она на миг замирает. Тянет ко мне руки, хватает за ладонь, судорожно просит:

— Скажи, молю богами, правду… Те бусы, они… Это они… Моих детей убили.

Отвожу взгляд.

— Прошу тебя!

Она встряхивает мою ладонь. И я решаюсь ей как-то объяснить все.

— Не знаю наверняка, Озара. Но они зачарованы темной магией. Проходя мимо тебя, всякий раз я чуяла от тебя запах смерти. Но умирала не ты, а то, что внутри тебя. Дитя. Сейчас я этот запах не чую.

Она всхлипывает, тянет мою ладонь к себе и прижимает к животу.

— Молю, скажи, он жив? Дитя живое? Мой малыш?

Прикрываю глаза и прислушиваюсь. Слабое свечение. Только сформировались ниточки, не все растянулись. Но кровь уже бурлит по сосудам.

— Жив… Но тебе надобно себя беречь. Никаких слез, Озара.

А у нее по щекам они продолжают литься, она сглатывает, когда я вытираю ей мокрые щеки.

— Ну ты чего? Говорю же, нельзя тебе плакать.

Улыбаюсь ей обнадеживающе.

— Да как тут не плакать, если собственная мать мне эти бусы подарила?

С горечью спрашивает у меня.

****

— Отчего грустная такая?

Своей короткой бородкой Третьяк царапает кожу моего плеча. И тут же целует покраснения. Я сильнее кутаюсь в его объятья. Мне спокойно под его боком. Тепло и уютно.

Я не чую себя низшей, рабой или слугой мужа. Быстрее изящной статуэткой, которую тщательно оберегают и лелеют. Но все же…

— Мне страшно.

— О чем ты?

Хмурость и строгость струятся в его голосе. И на миг мне хочется забыть обо всем. Завраться. Вернуть разговор в другое русло. Но… рано или поздно придется ведь сдереть кожицу и с этой раны.

— Еще пару дней назад меня были готовы здесь порвать на ленточки. Сегодня все здороваются и разговаривают. Когда рядом ты, меня не обижают, но стоит тебе развернуться… Мне страшно, что меня не примут до конца. Страшно, что однажды ты устанешь меня защищать.

— Мне тоже страшно, милая.

Его неожиданная откровенность заставляет меня изумленно распахнуть очи. Разыскиваю в свете лунного сияния его лицо.

— Тебе? Страшно?

Неверующе шепчу. И он на полном серьезе, без тени шутки молвит:

— А как ты думала, милая? До трясучки. Страшно было, когда ты слегла больная там, в лесу. Я как чумной метался с тобой по дороге на руках. — Меня нежно оглаживают большим пальцем по щеке. — Страшно, когда тебя здесь оставил, а сам рыскал по пещерам в поисках твари этой. Боялся безумно, что когда вернусь, твой след уже простынет. Знал ведь, что не примут они тебя. Знал, вся надежда на твой дух и силу была.

Его палец скользит ниже по подбородку.

— Страшно, что настанет день — приидет ворог, которого я не осилю. И не за себя страшно. А за тебя, милая. Кто же тебя потом защитит? А тут… знаю, быть может, кто и рыскает на тебя, ужалил словом. Но я точно знаю, что случись что со мной, мои братья присмотрят. Ты не гляди, что Гром суров, а Тихомир молчалив. Теперь ты часть семьи. И они будут тебя защищать как сестру. А мать… Я не могу воевать с ней. Она дала мне жизнь, выносила и выродила. Только защищаться, милая.