Чтение онлайн

Выплескивая сейчас на многотерпеливый лист бумаги всю эту коммунистическую тарабарщину, я грустно улыбаюсь. Но от стыда не краснею. Кто в молодости не заблуждался? А ведь, в отличие от многих, очень многих нынешних коммунистических руководителей, я тогда, в тридцать девятом, и много лет спустя свято верил в то, что делал. Да и можно ли отрицать привлекательность лозунгов коммунистов для незрелых юнцов вроде меня, не способных еще к самостоятельному мышлению, зато способных на слепую, безоглядную веру в такие простые, такие, казалось бы, легко осуществимые идеи?! Ведь и сейчас, после всего, что было, миллионы людей во всем мире все еще продолжают верить в некое счастье, которое, по их глубокому убеждению, способны им дать только коммунисты. И не секрет, что сила коммунистов как раз в том и состоит, что они, в отличие от других партий, выдвигают, не задумываясь, демагогические, но явно способные увлечь массы лозунги.

Короче говоря, я был революционным романтиком и, как множество моих сверстников-евреев, не сумел устоять перед привлекательностью большевизма, потому что евреи, будучи нацией угнетенных, всегда жили в надежде на приход Мессии-избавителя. Поскольку Мессия не очень-то спешил выполнить возложенную на него Господом миссию, мудрено ли было уверовать в ткемессию — компартию?

Наверное, у евреев это в крови — мечтать о справедливости для всех людей на земле, прежде всего без различия национальной принадлежности. К этому их побуждало бесправное положение в странах рассеяния, таких, как Польша, Румыния, Венгрия, даже цивилизованные Австрия, Чехословакия, Франция. Сознательно или бессознательно, именно мечта о равноправии с другими народами приводила евреев в ряды коммунистических партий, во многих из которых они составляли большинство. А ведь коммунисты прежде всего били именно по этой больной струне.

В 1939 году гитлеровская Германия напала на Польшу. На основании "дружеского пакта", подписанного Молотовым и Риббентропом, Красная Армия заняла Западную Украину. Для еврейского населения этого региона приход Советов не был бедствием. Напротив, в свете оккупации Австрии, Чехословакии и западных областей Польши гитлеровскими войсками со всеми вытекающими отсюда для евреев последствиями, советский "аншлюс" можно даже считать прогрессивным явлением, несмотря на его предательский по отношению к растерзанной Польше характер.

Во всяком случае именно так это событие и было расценено евреями, в частности, лично мною. В родном Дрогобыче я с радостью встретил "освободителей", в награду за верность быстро получил от них работу по специальности, после чего активно включился в общественную жизнь и одним из первых в городе вступил в комсомол. Все это во многом определило мою дальнейшую судьбу.

Всего около двух лет длилось обретенное "счастье". В сорок первом последовало нападение гитлеровской Германии на Советский Союз, и с первого же дня войны мой родной Дрогобыч оказался под угрозой захвата. Как активный комсомолец, я не хотел эвакуироваться. Весьма смутно представляя себе грозившую всем евреям опасность, я мечтал о героических подвигах во славу социалистической родины и желал лишь одного: чтоб меня как добровольца зачислили в ряды Красной Армии, чтоб послали на фронт, где я с оружием в руках смогу сражаться с ненавистным нацизмом. К моему великому удивлению, просьба моя не была удовлетворена. Вообще в военкомате царила полная неразбериха, многочисленных добровольцев даже на прием к военкому не допускали, а советовали эвакуироваться в восточные области страны, где их, якобы, обязательно зачислят в доблестную Красную Армию. Именно тогда я и столкнулся с первым проявлением недоверия властей к собственным гражданам, но не понял этого, как не понял и много позже, после множества других подобных случаев.

Очень скоро стало известно, что Советский Союз вообще не был подготовлен к войне — не хватало вооружения, обмундирования, командного состава. Я вынужден был эвакуироваться и только в начале 1943 года был мобилизован. Я благодарен судьбе, что мне выпала честь с оружием в руках бороться против ненавистного врага — немецких нацистов. Я принимал участие в боях за освобождение Украины, Румынии, Венгрии, Австрии и Чехословакии. Все время с оружием в руках находился на передовой. За отвагу и особые заслуги в боях был неоднократно награжден орденами и медалями Советского Союза. Свое участие в войне описывать не стану, тема это особая, но вкратце остановлюсь на освобождении столицы Чехословакии.

Тот день мне не забыть. Он вошел в историю как день победы над немецким фашизмом. До конца дней своих буду помнить, как чехи и словаки встречали нас, своих освободителей. Их радость, их счастье, их улыбки и приветствия были искренними, и я горд тем, что был одним из освободителей Праги. Там, на улицах многострадального города, я вместе с товарищами по оружию, вместе с толпами пражан праздновал великую победу. Не обращая внимания на наш внешний вид, незнакомые люди обнимали и целовали нас, своих избавителей от гитлеровского кошмара. Нас принимали как братьев, веря в наше бескорыстие, в нашу готовность к жертвам во имя интернационализма, великого братства народов. Народ Чехословакии верил нам, и даже самые мрачные пессимисты не могли тогда предсказать, что всего через два десятилетия с хвостиком армия-освободительница вторгнется в страну уже в роли поработительницы, силой оружия ликвидирует законное правительство с его социализмом с "человеческим лицом", а на его место поставит новое, марионеточное, верное кремлевским диктаторам, что "братья" явятся в роли оккупантов и будут встречены с ненавистью и презрением тем самым народом, которому когда-то принесли на броне своих танков избавление.

Страшные годы войны миновали. Союзники вынудили фашистских варваров капитулировать. Так закончилась гитлеровская авантюра в Европе. Ликвидация очага агрессии на Дальнем Востоке теперь стала делом времени. Советский Союз, "верный своему союзническому долгу", а на самом деле мечтавший об экспансии на восток и на юг, объявил войну империалистической Японии. С Запада на Восток были поспешно переброшены воинские соединения, имевшие богатейший боевой опыт, в том числе и весь наш Второй Украинский фронт. Сначала в Монголии, потом в Манчжурии я принимал участие в боях, освобождал Мукден, Порт-Артур и другие города.

После установления окончательного мира на всей планете наши воинские соединения были отведены в Забайкальский военный округ. В пустые, заброшенные казармы вновь прибыли солдаты. Я очутился в глухомани, где кроме воинских частей живой души не было. Зима в тех краях длинная и суровая. Мороз доходит до 50 градусов ниже нуля, поэтому в казармах стоял пронизывающий холод. Кормили солдат — хуже некуда, к тому же безжалостно гоняли на строевые и боевые учения, требуя железную воинскую дисциплину. Уставное требование о "безоговорочном выполнении всех приказов командира" превращало солдат в некие живые механизмы, хуже, — в скотину, послушно следующую за пастухом. Вот там-то я и познал весь ужас будней нашей армии, по сравнению с которым фронтовая вольница казалась раем. Не знаю, чем бы кончилась моя мирная воинская служба, если бы не внезапный коренной перелом в моей жизни, перелом, о котором я не думал, не гадал. Бывают же в жизни чудеса! Впрочем, едва ли можно считать чудом некую случайность, изменившую всю мою жизнь, которую, как я теперь хорошо понимаю, даже счастливой назвать никак нельзя.

В начале февраля 1946 года в наше подразделение прибыли из Читы два офицера, в распоряжение которых была немедленно отведена отдельная комната в штабе батальона. По их обмундированию трудно было определить, к какому роду войск они принадлежат, но по манерам, выправке чувствовалось, что они кадровые военные. Когда меня, после нескольких других бойцов, пригласили на беседу в их кабинет, я догадался по вопросам, которые мне задавали, что офицеры эти принадлежат к советской разведке. Вели они себя совершенно непринужденно, по-дружески, непрестанно шутили, давая мне понять, что и я должен себя чувствовать свободно, так как наша беседа как бы нас уравнивает, исключая всякое деление на чины-звания, а, стало быть, и воинскую субординацию. Но дружба дружбой, а служба службой. Миссию свою они выполняли неукоснительно: как бы между прочим задавали мне множество вопросов, касающихся в основном моей биографии, — где и когда я родился, живы ли родители, чем занимаются родственники, нет ли родичей за границей… Особенно они интересовались моим образованием, еще больше — знанием языков. В самом конце беседы поинтересовались, согласен ли я переехать в Читу, где находится штаб Забайкальского военного округа, для дальнейшего прохождения воинской службы. При этом они, разумеется, не упомянули, в каком именно подразделении мне предстоит служить, чем заниматься. Согласно армейским порядкам, на перевод военнослужащего в другое подразделение не требуется его согласия. У меня же явно испрашивали согласия, причем без обиняков намекали на то, что в новой моей роли мне будут созданы куда лучшие условия, чем те, которые приняты в нашем подразделении. Чем только не соблазняли неискушенного паренька двое демонов-искусителей! Обещали мне; например, что вскоре после переезда в Читу я смогу взять отпуск и совершить иутешествие к себе на родину, в Дрогобыч, разумеется, сулили хорошее питание, даже заработок…

Я не устоял перед великим соблазном, ибо терять мне, как говорится, кроме своих цепей, было нечего — мне осточертели и холод в казарме, и отвратительное питание, и изолированность части от внешнего мира, и солдатская муштра. Я принял их предложение. После чего они тут же попросили меня никому не рассказывать о нашей встрече и о нашем разговоре и пообещали очень скоро прислать из Читы вызов на мое имя.

Следует сказать несколько слов об этих офицерах, с которыми впоследствии я сошелся довольно близко. Оба они были сотрудниками органов госбезопасности: старший лейтенант Сергей Иванов работал в должности инспектора отдела кадров читинского областного управления МГБ; лейтенант Петр Черненко занимал должность руководителя национальной группы отделения военной цензуры № 115. С Петром Черненко у меня сложились особенно теплые, дружеские отношения, длившиеся несколько лет, пока мы оба работали в одном и том же отделе и жили по соседству. По вечерам он, бывало, заглядывал ко мне, я частенько навещал его, мы дружили семьями, вместе встречали праздники, выпивали, беседовали на самые разнообразные темы. Но вот что характерно: хотя наши жены тоже работали в органах и, подобно нам, многое знали, во многое были посвящены, мы, казалось бы, неразлучные друзья, о работе ни разу даже не заикнулись в этих дружеских беседах. В той среде, куда я попал, говорить о работе было категорически запрещено.

Именно Петр Черненко встретил меня на читинском вокзале, куда я прибыл для "дальнейшего прохождения воинской службы". Он-то и повел меня в читинское областное управление МГБ, где мне предстояло оформить прием на работу. — в то время (может, и ныне) большое четырехэтажное здание, целиком отданное на откуп дальневосточным чекистам. Как я вскоре убедился, это здание по тем временам было самым большим и самым лучшим в городе.

Для меня был заказан пропуск в отдел кадров, находившийся на втором этаже. Рядом с отделом кадров помещались финансовый отдел и бухгалтерия. В тот первый день я заметил также, что на первом этаже располагался обширный отдел "А", то есть архивный, а также огромный зал для проведения партийных собраний, торжественных заседаний, приемов, лекций и разнообразных других мероприятий. Именно тогда, в первый же день знакомства с новой моей работой, я понял, как солидно, основательно поставлено дело в МГБ. С внутренним трепетом я убедился в том, что это исключительное учреждение, на которое партия и правительство не жалеют средств, что структура, организация этого учреждения близки к совершенству, а авторитет его и влияние — к безграничности.