Чтение онлайн

1. Отделение военной цензуры.

2. Тайная письменная цензура, или "ПК".

3. Международное отделение письменной цензуры.

Чем занимались эти отделения, каковы были обязанности их работников?

Военная цензура проверяла письма военнослужащих, находившихся за пределами СССР.

Тайная письменная цензура перлюстрировала частные письма граждан, пересылаемые по почте.

Международное отделение занималось перлюстрацией всей входящей и исходящей международной корреспонденции.

Такова вкратце характеристика деятельности каждого из трех отделений. А сейчас попытаемся разобраться в ней подробнее. Начнем с военной цензуры.

Примерно до конца 1947 года в городе Чите было два отделения военной цензуры — № 10 и № 115. Находились они в разных концах города. После ликвидации отделения № 115 все его сотрудники были переведены в другие отделы и отделения читинского МГБ. Переводили с одного места на другое, с гласной работы на совершенно секретную, но никого не уволили по сокращению штатов или по другим статьям. Надо заметить, что в советских органах госбезопасности были кадры постоянные, и вообще никого не увольняли по сокращению штатов. Впервые такой прецедент возник несколько лет спустя, когда во имя "чистоты рядов" было решено избавиться от сотрудников-евреев. Но об этом речь впередм.

Все, кого вместе со мной направили в отдел "В", были зачислены на должность цензора военной цензуры № 115. Для одмноких работников там было общежитие, работала столовая. Почти все сотрудники проживали на территории, отведенной военной цензуре. Она представляла собой огороженный колючей проволокой участок, круглосуточно охраняемый ответственным дежурным. Без разрешения дежурного вход на территорию отделения был воспрещен. Этот цербер был облачен в чекистскую форму, на рукаве у него была обязательная красная повязка. Обычно охрану несли офицеры, снабженные пистолетами, что, по замыслу "сценаристов", вызывало у посторонних уважение и рефлекс немедленного подчинения любому предупреждению или требованию дежурного, чей внешний вид как бы подчеркивал, что военная цензура — это организация, на которую распространяются все нормы армейской жизни.

О каждом происшествии на территории военной цензуры дежурный обязан был немедленно докладывать в областное управление МГБ, которому он непосредственно подчинялся.

Само название "военная цензура" дает полное представление о роде занятий этого "института": она проверяла письма военнослужащих, дабы предотвратить утечку секретной информации из частей и подразделений. Но мало кому известно, что, быть может, еще в большей степени она занималась перлюстрацией писем, получаемых военнослужащими.

Будучи принятым в военную цензуру, я сразу же попал в так называемую "национальную группу". Здесь проверялись письма, написанные на разных языках. Ни одно из направленных в группу писем не могло проскользнуть без проверки.

Известно, что СССР является многонациональным государством. Понятно, что большинство военнослужащих — как солдат, так и офицеров — писало письма на родном языке. Для тщательной проверки всех этих писем и была создана при военной цензуре отдельная "национальная группа". Так что пестрая мозаика из сотни языков страны, населенной сотней разных народов и народностей, никоим образом не могла служить преградой в крайне важном деле проверки воинской корреспонденции.

В мои обязанности входила проверка писем на украинском, польском, немецком языках, а также на идиш.!lo понятным причинам, письма на идиш или немецком были явлением редким. Лишь иногда попадались листки, отправители которых, желая что-то скрыть от бдительного ока русского цензора, вставляли несколько слов на упомянутых языках. Зато на украинском писем было великое множество, и немалая их часть попадала на проверку ко мне.

Ежедневно комендант военной цензуры принимал мешки писем, поступающие к нам за колючую проволоку из "внешнего мира". Комендант передавал мешки оперуполномоченному, который и распределял их между цензорами. Каждый цензор, приходя на работу, получал штамп с формулой "Проверено военной цензурой" и с его личным номером. Кроме того, ему вручались ножницы, клей и два больших пустых конверта. На одном конверте стояла надпись: "Для изъятия текста", на другом — "Для оперативного использования".

Обязанности цензора, в общем-то, оказались нехитрыми. Приступая к работе с "орудиями производства" в руках, он ножницами срезал борт конверта, делая это с максимальной осторожностью, чтобы не повредить вложение, то есть само письмо. Затем проверял написанное отправителем. Разумеется, существовало строгое "разделение труда": русские цензоры проверяли письма, написанные по-русски, но если в каком-либо из них содержалось хоть одно нерусское слово, он направлял это письмо по назначению, то есть в "национальную группу"; в последней трудились цензоры, читавшие письма на многочисленных языках народов СССР.

Как правило, "национальная группа" задерживала "для оперативного использования" больше писем, чем русская группа. Это происходило по той простой причине, что большинство солдат нерусской национальности в своем развитии отставали от русских, поэтому не предполагали, что их письма, написанные на родном языке, будут подвергнуты строжайшей проверке. Случалось и такое: русские военнослужащие, мало-мальски владеющие иностранным языком, пытались перехитрить цензора, вписывая в текст своего письма предложение-другое на немецком, польском или французском. С подобными случаями мне приходилось сталкиваться довольно часто и позже, работая тайным цензором. Разумеется, отправители прекрасно знали, что их хитрость может вызвать подозрение, но все же в глубине УШИ таили надежду, что цензор не обратит внимания на несколько непонятных ему слов и пропустит письмо по адресу. Как бы не так!

Цензоры "национальной группы" сами занимались изъятием запрещенного текста, переводили "задержанные" письма на русский язык и самостоятельно решали их дальнейшую судьбу. Ведь кроме них никто не знал данного языка.

В русской группе все эти операции входили в обязанность оперуполномоченного. Там цензор занимался исключительно цензурированием, то есть проверкой писем. После окончания проверки на конверте необходимо было поставить штамп цензора с его личным номером. Затем письма заклеивались, ими заполнялись пустые мешки, которые отправлялись на почту для почтовой обработки и последующей отправки по адресам. После окончания рабочего дня цензор сдавал оперуполномоченному свой инструмент, а также конверты с задержанными письмами.

Военная цензура отличалась необыкновенной жесткостью. Любые сведения, имевшие касательство к армейским событиям, считались военной тайной. Военнослужащим даже намеком запрещалось сообщать кому бы то ни было место своего нахождения, род войск, их численность, вооружение и т. п. Понятно, отправители великолепно знали, какие именно сведения считаются военной тайной. И все-таки нет-нет да и пытались нарушить свой воинский долг, присягу. Именно на подобные письма, где "несознательные" солдаты открывали посторонним, то есть своим родным или близким в общем-то совершенно безобидные "тайны", военные цензоры обязаны были обращать свое главное внимание. Их складывали в конверт "Для оперативного использования", или, как принято было выражаться в цензуре, "для оперативной разработки". Наверное, многим гражданам Советского Союза известно, чем обычно заканчивались эти "оперативные разработки".

Особенно свирепствовала военная цензура в годы войны. Она существовала совершенно легально, штамп "Проверено военной цензурой" отшлепывался на всех письмах без исключения. Личный цензорский номер давал органам госбезопасности возможность в любое время узнать, кто проверял то или иное письмо. В военное время такие меры предосторожности, в общем-то, можно понять. Кстати, хотя всем солдатам, всему советскому народу было хорошо известно о существовании строжайшей цензуры, даже в те годы находились люди, которые проверяли бдительность цензоров. Как правило, первые такие письма отправителей пропускались по адресу с целью проследить за дальнейшей перепиской, выявить связи, прощупать корреспондентов. Затем следовала неминуемая развязка: "шпионы", "диверсанты", "вредители", "враги народа", даже просто безобидные "болтуны" подвергались суровой каре военного трибунала, на заседаниях которого задержанные письма служили в качестве улики, вещественного доказательства, обвинительного документа.