Чтение онлайн

Как ни старались мои коллеги, в Дрогобыче им, по-видимому, так и не удалось отыскать компрометирующих меня материалов. Это стало мне ясно через некоторое время после возвращения в Читу, когда меня пригласил к себе в кабинет мой начальник Черенка и сообщил, что руководство отдела намерено поручить мне новую, чрезвычайно ответственную работу — негласную проверку писем. Он тут же меня предупредил, что о моем новом назначении не должен знать абсолютно никто, в том числе и мои товарищи из отделения военной цензуры, что новая моя работа будет гораздо более сложной, чем прежняя, поэтому от меня потребуются дополнительные усилия и максимальное рвение и старательность.

Надо сказать: никто не делал особого секрета из того факта, что существовала военная цензура. В конце концов, дело это можно было понять, оправдать необходимостью сохранения так называемой военной тайны, ведь и в демократических государствах при чрезвычайных обстоятельствах не задумывались вводить цензуру. Проверку, которую мне предстояло осуществлять, по словам Черенка, следовало сохранять в абсолютной тайне — письма вскрывать таким образом, чтобы никто никогда не мог заподозрить, что они подвергались перлюстрации. В мои обязанности войдет контроль за содержанием корреспонденции жителей города Читы, его окрестностей, колхозников нашего района, граждан, переписывающихся со своими родственниками, друзьями, проживающими в западных районах страны. При проверке этой корреспонденции необходимо было руководствоваться совершенно иной инструкцией.

О деталях моей будущей работы Черенка говорил в самых общих чертах, останавливаясь, в основном, на чисто технических вопросах. Дело в том, что я формально оставался еще в штатах военной цензуры, и лишь когда у меня появлялось свободное время, раз-два в неделю, мне приносили вскрытые уже письма для их тайной проверки. Это был своего рода испытательный срок, в течение которого ко мне еще приглядывались, так как не были полностью уверены, что я достоин ступить в таинственный мир, носящий интригующее название "тайная советская цензура".

О, далеко не каждый допускался в ее великолепные чертоги! Надо было завоевать особое доверие, чтобы удостоиться такой чести!

Анализируя события того времени, я прихожу к выводу, что на мою дальнейшую судьбу в тот памятный год повлияли некоторые изменения в моей личной жизни, я был МОЛОДЫМ холостяком, вел вольный образ жизни, но, по роду своей деятельности, был вынужден в основном вращаться в определенном кругу "избранных". В конце концов и у меня наступила пора, которая рано или поздно приходит ко всем молодым людям: мне пришлась по душе девушка, с которой я вместе работал, и я на ней женился. Ее дядя Андрей Николаевич Сергеев, у которого она проживала до замужества, был, как я уже упоминал, начальником военной цензуры, под его-то крылышком оба мы и работали. Я уверен, что именно этот "лояльный" брак, то есть счастливое парование чекиста с чекисткой, воспитанной в старой чекистской семье, и определил мою дальнейшую судьбу. Я стал своим в "дружной" семье работников госбезопасности, теперь мне можно было больше (но, разумеется, не полностью) доверять.

В своей просторной квартире дядя-начальник устроил племяннице богатую свадьбу. Гостей он приглашал сам. Конечно же, то были, в основном, его сослуживцы — начальники отделов, отделений областного управления МГБ. Был праздничный день — 1-е мая, гуляли до утра. Пышные тосты следовали один за другим. Особенно мне запомнился один, его провозгласил заместитель начальника отдела кадров майор Мурыгин: "За славных советских чекистов, за новую чекистскую семью!" На полном серьезе, без малейших сомнений в исключительности судеб тех, кто сидел за столом…

После этой свадьбы передо мной чуть шире приоткрылись массивные двери читинского МГБ. Мне разрешили войти в само волчье логово, куда допускались только самые-самые… Ей-Богу, высокое доверие приятно щекотало мое самолюбие!

Итак, я подхожу вплотную к главной теме моих мемуаров. Вскользь уже упоминалось, что за все годы существования советской власти ни в одном печатном издании не промелькнуло даже намека на то, что в СССР практикуется цензура письменной корреспонденции. Наоборот, ее наличие всячески отрицалось, и вообще на данную тему не принято было говорить. Если возникало щекотливое положение, — например, на политзанятиях или на лекции кто-то затрагивал этот вопрос, партийные, советские работники молниеносно ссылались на "сталинскую" конституцию, гарантировавшую сохранение тайны переписки. Конечно, многие этому не верили, хорошо зная, что пресловутая конституция никем не соблюдается, что ее демократические установления далеки от повседневной практики, как небо от земли. Но вступать в споры никто не отважился, так как любое возражение немедленно приравнивалось к попытке "подрыва советской демократии", а что это такое — отлично знал любой советский гражданин.

Короче говоря, для многих советских граждан существование тайной цензуры было секретом Полишинеля. Но едва ли хоть один из "непосвященных" представлял себе, как она осуществляется на самом деле, как организована, кому доверена, где "заседает" и каким образом действует при различных обстоятельствах, не говоря уже о том, каковы последствия ее нужной и важной деятельности. Осветить все эти вопросы в состоянии только тот, кто лично принимал участие в "тихой" цензурной работе. Так вот, мне довелось преданно трудиться на разных участках этой совершенно секретной службы, по каковой причине я в мельчайших деталях знаком со всей процедурой негласной перлюстрации корреспонденции в Советском Союзе. Разоблачение скрытой от глаз людских возни кротов, именуемых тайными или негласными цензорами, я думаю, не может не заинтересовать всех людей доброй воли, которым о чем-то говорят такие "рудиментарные" понятия, как "права человека", "свобода волеизъявления" и т. д. Я готов выступить свидетелем на любом процессе, где пойдет речь о нарушении в СССР одного из элементарнейших прав человека — права на сохранение тайны переписки. Я готов представить доказательства, что у гражданина СССР такого права нет, хотя законом оно ему гарантировано.

Касаясь вопроса о цензуре, о ее тайной деятельности, необходимо подчеркнуть, что условия для ее существования и успешного функционирования имеются только в тоталитарных государствах, где власть находится в руках кучки "вождей", опирающихся на могучие полицейские силы, призванные подавлять малейшие поползновения граждан к свету — то есть к свободе, демократии, законности.

В царской России тоже существовала тайная перлюстрация писем. Учреждение, которое осуществляло контроль за мыслями и чувствами граждан, получило красноречивое название — "Черный кабинет". Оно существовало вплоть до конца февраля 1917-го года, когда было ликвидировано демократической революцией. С этого времени и вплоть до 1935-го в Советском Союзе не было цензуры писем.

Здесь необходимо сделать небольшое отступление от темы. Я не собираюсь писать историю пресловутого "ПК" (политического контроля), это мои личные воспоминания, в которых я рассказываю лишь то, в чем лично принимал участие, что известно мне в связи с моей работой, из собственного опыта, так сказать. Мое утверждение о том, что лишь в 1935-м году возобновили свою деятельность "черные кабинеты", основано на знакомстве с тайной инструкцией МГБ, а также на утверждениях начальства.

Конечно, я тогда не мог предвидеть, что в будущем мне понадобятся более подробные сведения на данную тему, поэтому и не уделял ей должного внимания, то есть никаких материалов не копил. Кроме того, надо иметь в виду, что нам, пешкам, и не полагалось знать больше, чем записано в инструкции или сказано начальством. Любопытствовать, проявлять назойливость, расспрашивать о вещах, нас не касающихся, было крайне опасно даже для сотрудников органов.

Я предвижу, что некоторые читатели не согласятся с моим утверждением о введении тайной цензуры почтовой корреспонденции в СССР только с 1935-го года. Ж. А. Медведев, например, писал мне в связи со сказанным: "Я думаю, что цензура международной почты была и до 1935 года. Выборочная цензура внутренней почты, очевидно, также существовала всегда, так как в определенных случаях (при санкции прокурора) она не противоречит закону, а входит в систему следствия (за подозреваемыми преступниками). Военная цензура, очевидно, в ограниченной форме, была таюке и до 1935 года, а также цензура ссыльных, диппочты и т. д., возможно, что "черные кабинеты" были в разных ведомствах, и позже их объединили".

Конечно, всем известно, что в СССР ложь является непременным орудием как в международной политике, так и в политике внутренней, что по этой причине даже тайным инструкциям высоких советских учреждений верить слепо нельзя. Вот почему, мне кажется, вполне можно согласиться с авторитетным мнением Ж. А. Медведева о том, что какие-то формы тайной проверки корреспонденции существовали и до 1935-го года. А почему именно 1935-й? Вероятно потому, что органам выпала счастливая возможность оправдать возобновление деятельности "черных кабинетов" в связи с пресловутым убийством Кирова, которое прямо-таки взывало к "усилению борьбы с вражескими элементами". В этой борьбе определенная роль была отведена и тайной цензуре. Сталинская провокация с убийством Кирова развязала руки органам, началась дикая расправа с "врагами", в числе которых наверняка оказались и те, кто работал на перлюстрации писем до 1935-го года. Слишком много они знали".