Чтение онлайн

Это влетало в копеечку, самый скромный обед в вагон-ресторане был не по карману простому советскому человеку, туда ходили лишь "избранные" вроде меня или спекулянты, воры, расхитители государственной собственности. Вот в какой компании оказывались верные "слуги народа", вроде работников партийных или советских органов, прочих "органов" советской власти. Знаменательно, не правда ли?

Простой люд перед дальней поездкой запасался продуктами питания, выпивкой, а если в дороге припасы иссякали, прикупал на остановках у колхозников и мелких торгашей горячую картошку, соленые огурцы, молочные изделия, грибы, ягоды.

Каждому свое, — как было начертано над входом в один из гитлеровских лагерей смерти.

В Дрогобыч, город моего детства и юности, я прибыл после восьми суток пути, в том числе — двух пересадок — в Москве и во Львове. Каждый, кто пережил войну, эвакуацию, кто воевал на передовой или трудился в глубоком тылу, легко может себе представить волнение, охватившее меня на перроне дрогобычского вокзала. Я вернулся победителем: грудь мою украшали ленточки боевых наград, в нагрудном кармане лежало некое удостоверение о моей принадлежности к высшей элите… Но до чего же горько, когда в родном городе никто тебя не встречает!

Чем больше бродил я по знакомым, истерзанным войной улицам, тем тоскливее становилось на душе. Родные, как я уже говорил, погибли во время гитлеровской оккупации, друзья разбрелись по стране… Да и сам город словно изменил свой облик, мало чем напоминая мне тот, другой Дрогобыч, который я некогда знавал. Когда-то его центр кипел жизнью, теперь он казался пустоватым, скучноватым, а окраины и вовсе вымерли. Ни одного знакомого не встретил я на улицах. И вообще во всем городе уцелело всего несколько евреев.

Гнетущее впечатление все более охватывало меня. Уже дня через два я поймал себя на странной мысли, что с нетерпением жду момента, когда смогу пуститься в обратный путь, в далекую Читу — за десять тысяч верст от своего бывшего дома и горьких воспоминаний о понесенных утратах…

Что мне прежде всего бросилось в глаза в родном Дрогобыче? Помимо почти полного отсутствия евреев, я заметил также, что польское население города покинуло его, переселилось в Польшу, вероятно, в надежде спастись там от большевиков. Опустевшие квартиры интенсивно заселялись переселенцами из России, которых направляли в "освобожденные" районы для организации советской власти. В своем большинстве это были коммунисты, занимавшие руководящие должности во вновь создаваемых учреждениях, на предприятиях. Местное украинское население доверием властей предержащих не г.:ользовалось, ему отводили роль вспомогательную, то есть низко оплачиваемые рабочие места на заводах, фабриках, стройках. Во всех учреждениях города, как и в районных центрах, украинский язык не употреблялся, официальным языком считался русский. Так начался обычный в условиях "марша к коммунизму" массовый процесс руссификации, который на этих землях продолжается и по сей день.

Естественно, такая политика вызвала стихийное сопротивление со стороны украинского народа. Начались массовые выступления против великодержавных шовинистов, против насильственной руссификации исконно украинских земель. Повсюду на домах и заборах можно было увидеть листовки следующего содержания:

или:

".В городах, а больше в деревнях стали появляться так называемые "бандеровские банды", объявившие чуть ли не священную войну русским "братьям". Их конечной целью было создание "самостийной Украины", они беспощадно убивали коммунистов, советских служащих, солдат и офицеров советской армии, работников милиции и, разумеется, МГБ. В течение нескольких лет в западных областях Украины шла настоящая партизанская война, в ее огне гибли не только непосредственные виновники политики руссификации, но и неповинные ни в чем граждане, в том числе, конечно, и евреи. Так как мирное население целиком и полностью поддерживало сподвижников батьки Степана Бандеры, Сталин и его "соратники" разработали план уничтожения бандеровской вольницы, во-первых, поголовного наказания его сторонников, во-вторых. Так началось массовое выселение "подозрительных элементов", "кулаков", "подкулачников", "прихвостней бандитов" в Восточную Сибирь и в другие отдаленные места СССР. По части расправы с неугодными сталинский режим, как известно, не знал себе равных, что же до изобретения подходящих эпитетов, которыми их следовало заклеймить перед всем советским народом, то тут у чекистов был накоплен такой опыт, какого не имела ни одна служба безопасности мира.

Так — методично, упорно, беспощадно — выбивалась почва из-под ног украинских националистов. После того как сотни тысяч жителей Западной Украины целыми семьями — вместе с малыми детьми и глубокими старцами — были увезены в дальние края, оставшиеся без поддержки бандеровцы потерпели окончательное поражение. Часть из них сложила оружие и пополнила многолюдные острова архипелага ГУЛаг, часть погибла с оружием в руках, часть, в том числе и сам Степан Бандера, ухитрилась пробраться через строго охраняемые кордоны и найти убежище в дальних гостеприимных странах.

Депортированные на Восток украинцы приговаривались к вечному поселению на диких, необжитых землях. Мы еще увидим, как они там жили, чем занимались, о чем думали. Пока же отметим, что на выборах в Верховный Совет СССР, проходивших в один из тех годов, все украинское население Западной Украины, "как один человек", отдало свои голоса за кандидатов нерушимого блока коммунистов и беспартийных.

Эксгибиционизм? Или горячее чувство благодарности товарищу Сталину за заботу о судьбах отцов, матерей, братьев, сестер тех, кто погибал от холода и голода в пустынной тундре или в дикой тайне? Впрочем, не исключено простое мошенничество…

До войны я работал инспектором городской сберкассы. Туда-то я и направился тотчас же после приезда. Мне повезло: я встретил там двух старых знакомых. Оба страшно обрадовались встрече, наперебой приглашали в гости. Конечно, я принял приглашения. Как принято на Руси, было выпито немало водки. И вот тут-то, по пьянке и по дружбе, оба, по большому секрету, признались, что не так давно их очень настойчиво расспрашивали обо мне мало известные им люди. Интересовались, кем я работал, был ли политически благонадежен до войны, не числятся ли за мной антисоветские высказывания или иные грешки…

Я был неприятно поражен их рассказом: мне казалось, что все проверки моей подноготной уже позади, что честным трудом, преданностью делу я заслужил доверие начальства, а потому не будет больше бесполезного копания в моем старом белье.

Через парочку деньков повстречался мне еще один старый товарищ, преподаватель торгового техникума. И после обстоятельного разговора о былых временах, после вороха воспоминаний о живых и погибших — на тебе, все то же: "А знаешь, Леопольд, тут о тебе недавно справки наводили, всю твою прежнюю жизнь выясняли". Все трое в один голос умоляли никому ни слова не говорить об их откровениях, объясняя свою просьбу тем, что с них была взята подписка о неразглашении — никому, никогда. Впоследствии, уже в Чите, мне еще не раз пришлось слышать подобные признания, но я уже не удивлялся, так как понял, что недоверие, подозрительность — основной принцип работы чекистов, которым отлично известна всенародная "любовь" к ним и которые поэтому живут в вечном страхе перед возможностью разглашения их тайн, на их лексиконе, — "предательства".

Вот когда мне стало совершенно ясно, что те два дня, которые я провел в читинском областном отделении МГБ, заполняя полнометражные анкеты, были только началом проверки моей деятельности, благонадежности, что впоследствии органы еще долго, по существу всю мою жизнь в Советском Союзе, кропотливо собирали и будут собирать всевозможные данные обо мне. Так поступали они по отношению ко всем своим сотрудникам без исключения. В следственной практике прокуратуры и органов есть такое понятие — "подозреваемое лицо". Теперь я могу смело заявить: не было в органах более подозреваемых лиц, чем их собственные сотрудники.